Не смотри в мои глаза - Анара Саган

меня аутистом, потому что перестала пытаться поймать мой взгляд, заглянуть в глаза. Она теперь тоже смотрит куда-то мимо. Улыбаюсь этой мысли.

— Не забудьте пообедать, Ана. Сегодня придется задержаться, ваша подруга сможет посидеть с ребенком или привезти его сюда?

Мне кажется, я слышал, как ее челюсть упала на пол. Что-то определенно щелкнуло. Хотя это вполне могла быть автоматическая ручка.

— А надолго? — неуверенно спрашивает она.

— Не думаю, скоро благотворительный вечер, нам просто нужно обсудить некоторые вопросы и заполнить таблицы.

— Хорошо, я узнаю.

Я разворачиваюсь, чтобы вернуться в кабинет, но в спину летит:

— Арсен Тимурович, а если не сможет, я смогу отлучиться и сама съездить за ним?

— Сперва узнайте у подруги, — выдавливаю я, баран, вместо того, чтобы согласиться.

Я не хочу подслушивать телефонный разговор. Просто забыл случайно закрыть дверь. Клянусь, случайно. Мое второе «я» закатило глаза.

— Да, я еще жива, не дождешься, тем более в завещании тебя нет, — отшучивается Ана, но в голосе слышна горечь. Мне сложно понять, как человек, недавно потерявший семью, может шутить о смерти. А может, именно поэтому и может, что теперь ничего не страшно? После такого понимаешь, что бояться нужно жизни, а не смерти.

— Ты сможешь забрать Майки? — подруга, видимо, что-то слишком активно объясняет, потому что в следующую минуту Ана тяжело вздыхает: — даже привезти ко мне не получится? Да, конечно, хорошо! Я что-то придумаю. Не переживай. Ой, не спрашивай про сад… я не знаю, что делать, Март… этот ебанат натрия вдолбила в свой отсыревший мозг, что ребенок ненормальный, — Ана всхлипывает, а я напрягаюсь. — Да-да, она, этот декоративный дирижабль, парящий по коридорам — громко, пусто и бесполезно. Но она решила, что его надо обследовать и без справки не имеет право пускать! Но мы же ходим к психологу. Майки не аутист. Он просто… он замкнулся. А кто бы не замкнулся? Она настроила против него там всех, вот никто его не любит. И он это чувствует, отстраняется. А еще эта овца после того случая все грозится «рассказать все» опеке, не знаю уж, что она там собралась рассказывать. Ох, прости, да-да, дорогая, беги, завтра поговорим. Нет, нет, я сама сорвалась, на работе, а о личном. Все, ненавижу тебя, пока.

Голос у неё дрожал, но она не плакала. Ана — из тех, кто держится, пока не рухнет. Я чувствую, как натянуто все внутри меня. Я услышал «считает его ненормальным» и словно пелена перед глазами. Хочется разнести к черту этот сад. В этот момент в кабинет вплывает аромат лимона и корицы, за которым следует растерянная Ана. С каждым шагом она смелеет и, подойдя к столу, выпаливает, словно боится передумать:

— Подруга не сможет забрать брата, поэтому мне понадобится поехать за ним. Во сколько я могу уйти?

— У нас нет лишнего времени, — начинаю я и вижу, как она сжимает кулаки, напрягается телом, словно готовится к прыжку. Заглушаю соблазн подождать, как она будет спорить, но я не в настроении, поэтому продолжаю: — попрошу Андрея отвезти нас, в дороге начнем работу. Во сколько надо забрать ребенка?

— А… — растерянно шепчет Ана, но быстро берет себя в руки. — В 17:00.

— Хорошо, выезжаем в 16:30. Подготовь к этому моменту документы, которые нужно взять с собой.

Мы добираемся до сада раньше необходимого, и я замечаю, как Ана перед выходом закрывает глаза и делает пару дыхательных упражнений.

— Пойти с тобой? — боже, Арсен, ты такой идиот! Но я не думаю ни о чем, просто представил, насколько ей тяжело идти туда, и захотелось быть рядом. Стать опорой. Черт. Она замирает, но не смотрит на меня.

— Не стоит, я быстро. — тихо отвечате Ана и выпрыгивает из машины.

Через короткое время в машину вернулся только Майки.

Ана, как-то странно обернувшись на пороге, жестами попросила подождать, потому что нужно уладить кое-какие вопросы, и скрылась за дверью, не объяснив ничего больше.

Я, конечно, задал Майки пару вопросов — скорее рефлекторно, не столько надеясь на ответ, сколько пытаясь заполнить нарастающее молчание. Но он не ответил.

В прошлый раз он был немного более открытым, даже оживлённым по-своему — отвечал коротко, но охотно, чуть улыбался. А сегодня молчал. Смотрел в пол, не двигаясь, будто его внимание приковано к чему-то невидимому, что происходило только в его голове. Наверное, снова что-то случилось или происходит прямо сейчас.

Я попытался предложить ему включить планшет — без нажима, просто как способ отвлечься — он пожал плечами. Спросил, как у него дела — то же самое. А потом посмотрел на меня — точнее, не на меня, а сквозь. Взгляд прошёл мимо, как ветер, в котором не различить ни тепла, ни направления.

Я не настаивал. Просто сел рядом, не приближаясь слишком, чтобы не спугнуть, и, стараясь говорить спокойно и просто, сказал:

— Знаешь, мне тоже иногда не хотелось разговаривать, когда я был маленьким. Особенно с теми, кто делал вид, будто не слышит, даже когда я говорил громко.

Он поднял глаза — медленно, будто преодолевая внутреннюю тяжесть. И очень тихо, почти шёпотом, проговорил:

— Они смеются, когда я молчу. Или когда говорю неправильно… то есть… сложными предложениями, — он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Одна вообще сказала, что я как умственно отсталый, а потом назвала аутистом. Дура. У аутистов нормальный интеллект.

Эти слова — чужие, детские — отозвались внутри болезненным эхом. Как будто что-то внутри меня сжалось в тугой, знакомый комок. Потому что это чувство — острое, несправедливое, обидное до слёз — я знал слишком хорошо. Это когда ты один против мира и никто не в силах объяснить, почему именно ты стал удобной мишенью.

Даже если рядом есть кто-то, кто любит тебя до последней капли крови, кто готов за тебя встать горой, — этот человек не может быть рядом каждую минуту. И в минуты, когда тебя ранят, ты всё равно остаёшься один.

Я тихо спросил:

— А ты пытался рассказать воспитательнице?

Он посмотрел на меня так, будто я только что предложил самый наивный, самый глупый из всех возможных вариантов.

— Это она и сказала.

И вот тогда я понял. Это не просто конфликт, не недопонимание, не детские разногласия. Это травля. Настоящая, взрослая, завуалированная, подающаяся с улыбкой и воспитательским тоном. Системная.

Травля от взрослого к ребёнку — самая подлая форма власти, какую только можно себе представить.

Всю дорогу мы молчали. Никаких обсуждений благотворительной акции. Никаких разговоров. Ана вернулась в