Одержимые - Витольд Гомбрович

На этом текст заканчивался. Остальные страницы были вырваны.

– Значит, здесь водятся привидения? – пробормотал профессор.

Он порылся в куче бумаг и спустя мгновение вытащил кусочки тетрадных страниц, исписанных тем же почерком. Но бумажные клочки были такие крохотные, что разобрать удалось лишь отдельные слова. Кто и зачем порвал страницы? На одном из этих клочков Сколинский заметил слово, которое сразу привлекло его внимание.

Это было слово «полотенце».

Полотенце дви…

Продолжение профессор отыскать не сумел.

Как это полотенце связано с «протоколом»? Сколинский оглядел комнату и моментально обнаружил в углу висевшее на крюке грязное, желтовато-серое полотенце с бахромой. Хотел подойти, но вдруг ему показалось, что… лучше не надо.

Кажется ему или полотенце в самом деле двигается? Сколинский положил бумаги на колени и довольно долго наблюдал за мерным подергиванием полотенца, напоминающим движения дождевого червя. Так вот где происходило то самое «действие», которое он ощутил, едва переступив порог комнаты! Полотенце и есть это «нечто». Отвратительное зрелище. Чудилось, будто полотенце тошнит, но оно никак не может облегчиться. При этом рывки его были почти незаметны. Если бы не эти клочки бумаги, профессор, пожалуй, не обратил бы на него внимания.

Сколинского пробрала дрожь. Не будь его ужас столь живым и неподдельным, он предположил бы, что стал жертвой внушения. Но чувства, которые испытывал профессор, заставили его отнестись к ситуации со всей серьезностью.

Выйти из комнаты? Да, пожалуй, следовало бы выйти. И все же Сколинский медлил. Им овладело нежелание делать какие-либо резкие движения, он сидел тихо, стараясь занимать как можно меньше места, – и размышлял. Свет в комнате был приглушенным. Предметы – недвижны и безмолвны. Профессора словно парализовало. Кажется ему или движения полотенца и впрямь сделались более заметными? То, что оно действительно движется, уже не подлежало сомнению.

И это движение было… злым… да, вне всяких сомнений, злым.

Профессор – человек глубоко верующий, но не склонный повсюду отыскивать проявления злого духа. Он не раз участвовал в спиритических сеансах, и ему случалось видеть удивительные явления, которым, однако, он не приписывал сверхъестественной природы. Но то, что медленно и незаметно назревало в этой комнате, в корне отличалось от спиритических сеансов.

Во время столоверчения он ощущал присутствие некой жуткой, но чисто механической силы. Там происходили странные вещи, но они не были ни злыми, ни добрыми… Теперь же профессор чувствовал конкретную и безумную злобу, таящуюся где-то у стены.

В воздухе витали ненависть и мерзость, висела явная и беспощадная угроза. Неужели это в самом деле какие-то дья…

Сколинский с изумлением обнаружил, что… боится даже мысленно произнести это слово. Здесь, в этой комнате, оно казалось настолько отвратительным, что он не мог его выговорить… И осознание этого ужаснуло ученого. Неужели он настолько утратил контроль над собой, что сделался суеверен и боязлив, точно крестьянин?

– Дьявольским, – прошептал профессор просто ради того, чтобы преодолеть себя. – Дьявольским. – И несколько раз повторил, словно пытаясь превозмочь нарастающий страх: – Дьявол, дьявол, дьявольским, дьявольским.

Но тут его охватила паника стократ более сильная. Сколинский увидел себя со стороны – как он сидит на кровати и дрожащими губами повторяет это слово, в котором будто бы слышится некий вызов. А может, ему подсказали это слово? Не к тому ли вела вся последовательность событий в этой комнате? И профессор еще больше ужаснулся своему страху – тому, что теряет самообладание и поддается необъяснимой панике.

– Спокойно, – прошептал он. – Спокойно.

Сколинский снова осторожно, словно в каком-то оцепенении, оглядел комнату.

Все пребывало в покое и тишине, вокруг ничего не изменилось – только полотенце «трудилось» в углу, съеживаясь, дрожа, напрягаясь. Теперь его движения стали совершенно очевидными и не могли быть объяснены никакими объективными причинами. Казалось, грязная тряпка осмелела и действовала уже в открытую. В этом было некое бесстыдство. И в то же время судороги этого мерзкого вздрагивающего куска ткани удивительно напоминали поведение медиума во время спиритического сеанса… А еще – муки роженицы. Словно полотенце хотело что-то извергнуть из себя, что-то родить. Но не это было самым страшным.

Со светом тоже начало твориться нечто непонятное.

Хотя огонь в лампе горел, как и прежде, профессор вдруг совершенно явственно почувствовал, что кто-то стремится погасить его. Кто-то? Кто? Сколинский ощущал кого-то… чье-то присутствие. Вероятно, это было самовнушение, но профессор был готов поклясться, что в комнате, кроме него, находится кто-то еще, и он даже мог бы указать, где именно.

А может, выбросить это полотенце? Взять его в руки и выкинуть?

Нет, лучше не надо.

Тогда – выйти отсюда? Встать и выйти…

Да, но лучше не надо.

Сколинский сидел на кровати тихо, как мышь. Двигаться становилось все труднее. Казалось, любой резкий жест немедленно привлечет к нему внимание. Он только лихорадочно перебирал пальцами клочки «протокола». Ах, чего бы он только не дал, чтобы узнать, чем все закончилось с тем человеком, который пятнадцать лет назад так же сидел на кровати… и ждал!

Но понять из этих обрывков можно было мало.

…1 ч. 40 мин…

…животное…

…парализован…

…подул…

…сюда ещ…

…боюсь…

…черное, черно-синее и пр…

…двигаюсь, взд…

Сколинский дал волю воображению. Попытался по этим клочкам представить то, что его ждет. Что означало это «двигаюсь»? Животное? Черное животное? Или эти слова вообще не были связаны? Уйти! Бежать! Боже мой! И тут его охватил ужас столь всепоглощающий, что он попросту оцепенел. Профессор понял, что уже слишком напуган, чтобы бежать.

Теперь он был в состоянии только сидеть… и ждать. Уподобился птице, загипнотизированной удавом, – не мог сдвинуться с места.

Две или три минуты, которые профессор только что пережил, были, вероятно, самыми жуткими за всю его жизнь. Чудовищное бессилие, сдавленное горло, ледяной холод, сгорбившаяся спина, почти паралитическое напряжение мышц – и вместе с тем сознание, что нет никакой надежды на спасение, что он отдан на растерзание чему-то… и должно произойти то, что должно.

Последним усилием воли Сколинский вскочил и выбежал вон. На пороге ему показалось, будто что-то вылетело из угла и бросилось за ним, но оглядываться профессор не стал и захлопнул за собой дверь.

Как только он оказался вне стен мрачной комнаты, напряженные до предела нервы погнали его вперед. Сколинский промчался через темный зал и еще какие-то покои – лишь бы оказаться подальше – и наконец, совершенно обессилевший, опустился на пол, привалившись к стене.

Весь замок теперь казался ему обиталищем нечистой силы, и из тьмы глядел на него страх. Прошло минут