Одержимые - Витольд Гомбрович
Он спустился вниз и стал дожидаться Сколинского и Майю у входа в коридор. Те появились с опозданием, поскольку инсценировать отъезд профессора в Варшаву оказалось не так-то просто. Сколинскому пришлось отправиться на станцию в экипаже, а там уж нанять извозчика, чтобы вернуться в окрестности замка, где его ждала Майя. Девушка держала чемоданчик с вещами профессора.
– Тише, тише! – шептал Холявицкий, проводя их через залы. – Состояние князя опять ухудшилось. Вот ваша комната, профессор.
– Благодарю. Очень приятная.
– К сожалению, сейчас я не смогу составить вам компанию. Я должен неотлучно быть при князе. А вы немедленно приступайте к осмотру вещей, только тихо, да и со светом поосторожнее. Я приготовил вам поесть. Правда, с провизией у нас, к сожалению, туговато.
– О, я мог бы целый год прожить здесь на хлебе и воде! – пылко произнес Сколинский, открывая дверь в «музей».
Секретарь простился с Майей и пошел к князю. Тот спал.
С этого момента и до поздней ночи Холявицкий курсировал между комнатой князя и залами, где тихонько трудился профессор.
Секретарь торопил его, желая получить возможно более точные сведения о предполагаемых размерах наследства, и требовал конкретных цифр, хотя профессор объяснял, что ценность произведений искусства всегда относительна и зависит от состояния рынка и спроса. Холявицкий принес и спрятанные картины, которые ученый тщательно изучил при помощи имевшихся в его распоряжении инструментов.
Сколинский, глядя на полотна, мысленно потирал руки, восхищаясь собственной изобретательностью.
То, что он видел, превосходило самые смелые его ожидания. Он уже с полной уверенностью идентифицировал два произведения Йорданса, поражавшие мощью и свежестью красок, а также один пейзаж Мазаччо. Как все это сюда попало? Был ли кто-то из Гольшанских-Дубровицких ценителем искусства, или это просто поразительная случайность? Как давно картины находятся в замке?
Однако спустя некоторое время Сколинский ощутил усталость – изобилие окружавших его произведений искусства утомляло. Профессору было хорошо известно это чувство пресыщения, которое порой посещало его в музеях, и по опыту он знал, что сопротивляться ему бесполезно.
Перед глазами повисла пелена, начала болеть голова. Сколинский решил, что ему пора хорошенько выспаться. Закрыл зал на ключ и отправился в приготовленную для него комнату. Сел на кровать и провел рукой по лбу и глазам. Зевнул.
Он был так утомлен, что даже гнетущая тишина замка не действовала ему на нервы.
Профессор встал, подошел к столику, прибавил в лампе огня, а потом снова сел на кровать и принялся развязывать шнурки.
Но вдруг он замер. В комнате что-то происходило. Он не знал, что именно, но был уверен, рядом что-то происходит! Какое странное ощущение! Сколинский огляделся.
Ничего. Белые стены, каменный пол, кухонная печь с большим вытяжным отверстием… И все же здесь что-то происходило… Это «что-то» угрожало не извне, а изнутри, оно находилось в самой комнате. Горло профессора вдруг сдавило пронзительным ощущением смутного омерзения, будто где-то неподалеку притаилось отвратительное животное.
Но кухня была почти пуста, только в углу валялась на полу куча каких-то бумаг. Тем не менее Сколинский отчетливо ощущал: здесь что-то происходит, причем беспрерывно.
Он поднял одну из лежавших на полу газет. Это был старый номер «Варшавского курьера» – аж за 1923 год. На двух других газетах стояла та же дата.
Профессор опустился на колени и принялся разглядывать газеты, однако внезапно его охватил страх, что кто-нибудь может подкрасться к нему со спины. Сколинский поспешно вернулся на кровать, а страх его усилился настолько, что теперь профессор уже ни за что на свете не сдвинулся бы с места. Он боялся пошевелиться. Лоб его покрылся испариной.
Эти симптомы напугали Сколинского еще больше, поскольку сильный страх не имел под собой никаких рациональных оснований. Больше всего профессор боялся того, что боится.
«Почему я боюсь?» – тупо думал он.
Взгляд ученого скользил по комнате, обследуя каждый предмет. Более всего Сколинского заинтересовали бумаги в углу – там лежала стопка старых бухгалтерских книг и каких-то листочков. Единственное место, которое невозможно было полностью разглядеть с кровати, – потому-то оно и привлекло внимание. Может, это самое «нечто» таится как раз под этим бумажным ворохом? Подойти к нему профессор не смел, но тем пристальнее всматривался в угол издали.
Он заметил высовывающийся из-под твердых переплетов бухгалтерских книг краешек тетради – обычной школьной тетради в клетку, исписанной карандашом. Сколинский страдал дальнозоркостью, поэтому без труда разобрал несколько слов, а именно:
…пока ничего не произош…
Остальное загораживали бухгалтерские книги. Он сумел прочитать лишь начало следующей строчки:
12:45. Все еще ничего…
Сколинский мгновенно проникся убеждением, что записи связаны с тем, что с ним сейчас творится. Сделал несколько решительных шагов, вытащил тетрадь и тут же вернулся на кровать.
Наверху было крупными буквами выведено:
Протокол
А ниже:
Протокол моего, Казимира Рудзянского, пребывания в старой кухне замка в Мыслочи 14 декабря 1923 года.
Я, Казимир Рудзянский, практикант на фольварке Промча в имении Мыслочь, узнав, что в старой кухне якобы «водится нечисть», чему абсолютно не верю, решил исследовать и прояснить ситуацию, связанную со слухами о привидениях.
Излагаю свои впечатления по двум причинам: во-первых, чтобы оставить в истории память о происходившем, а во-вторых, чтобы было чем заняться, так как спать я не могу, привидения не показываются, а газеты я уже все прочитал. Сейчас 12 часов и 20 минут, значит, час привидений уже прошел, но до сих пор ничего не произошло.
В таком вот слегка шутливом тоне были написаны еще несколько страниц «протокола». Профессор лихорадочно вчитывался в текст, страстно желая узнать, испытывал ли этот человек пятнадцать лет назад такой же беспричинный страх. О, вот, нашел! После долгих рассуждений, в которых практикант Рудзянский доказывал, что «сверхъестественных явлений не существует в принципе», говорилось следующее:
Впрочем, я солгал бы, утверждая, что совсем не поддаюсь настроению. Напротив, я все время чего-то жду и, хотя стараюсь полностью сосредоточиться на своих записках, каким-то уголком мозга настроен на возможные «странности». Кроме лампы, я зажег две свечи в разных концах помещения, так что никто не сумеет одним махом погрузить меня в темноту.
К тому же у меня под рукой револьвер. Если какой-нибудь глупец отважится подшутить надо мной, я стану стрелять. Но каким образом кто-то может надо мной подшутить? Ведь я закрыл дверь и забаррикадировал ее столом, а в окно никто не влезет, потому что оно слишком узкое и высоко
