Одержимые - Витольд Гомбрович
Профессор крайне удивился, увидев Майю вместе с Холявицким. Но секретарь сразу перешел к делу.
– Профессор, вы знаете о сокровищах в замке?
– Ну да, знаю…
Глаза Сколинского за очками по-прежнему разглядывали зал.
– Вы полагаете, мне важно сохранить это в тайне?
– Полагаю.
Холявицкий рассмеялся:
– А вот и нет! Вы ошибаетесь! В моих намерениях нет ничего предосудительного, – возразил он насмешливо. – Просто князь завещал мне Мыслочь со всем движимым и недвижимым имуществом, и я хотел бы избегнуть лишних затруднений и судебных тяжб в случае, если дальние родственники узнают, что наследство больше, чем принято было считать. Как видите, я совершенно чист перед законом и действую согласно воле князя. Это обычная предосторожность для защиты от ненужных проволочек. И вы, профессор, даже могли бы оказаться мне полезны, ибо, как выяснилось, сам я с этим антиквариатом не разберусь. Здесь нужен знаток, который все каталогизирует и оценит, так что я рад, что Майя вас сюда привела. Я хочу вам кое-что предложить.
– И что же?
– Если вы обещаете сохранить увиденное в тайне, я бы пригласил вас в замок на несколько дней – осмотреть все эти вещи. Но я ставлю два условия. Во-первых, секретность. Во-вторых, вам придется здесь пожить. Видите ли, нервы князя в ужасном состоянии, он не терпит присутствия в замке чужих людей. Если вы станете ежедневно приходить сюда, он может вас заметить, да и в пансионе ваши визиты вряд ли удастся скрыть. А так в Полыке скажете, что уезжаете в Варшаву, а здесь мы вам выделим комнату где-нибудь в сторонке – замок большой, и спрятать вас, пока вы будете работать, не составит труда. Можете перебираться хоть завтра вечером. Кстати, – добавил секретарь, – я готов показать вам и другие картины.
Профессор заколебался. Предложение было неожиданным. Но провести несколько дней в замке втайне от князя и во власти этого человека… Правда, объяснения Холявицкого звучали весьма логично, и вполне естественным выглядело то, что он не хочет лишних проблем с родственниками, но профессор почему-то не доверял секретарю. И эта пустота, эти анфилады залов, эта гробовая тишина…
К тому же профессор знал, что его уже однажды попытались обмануть. И «Тициан», и другая «обнаруженная» им картина на самом деле были неумелыми творениями какого-то анонимного бездаря столетней давности. По следам на стене он сразу понял, что часть картин куда-то убрали, и воспользовался невежеством Майи и Холявицкого, чтобы перехитрить их. Поэтому обещание секретаря показать другие картины вселяло самые радужные надежды.
Это в конечном счете и перевесило.
– Остаюсь, – сказал Сколинский.
Глава VI
– Здесь что-то происходит!
– Что здесь может происходить? Это с нервами у вас что-то происходит, вот и все.
– Здесь что-то происходит! Я тебе точно говорю, Генрик, что-то происходит!
– Где?
– Здесь. В замке. Не знаю, где именно, но что-то происходит. Равновесие нарушилось. Что-то… где-то… кто-то, бог весть кто, но совершенно точно… Может, на первом этаже… или в старом крыле. Не знаю где, но что-то точно происходит!
Холявицкий уже добрый час пытался успокоить старого князя Гольшанского, в безотчетном страхе метавшегося на кровати. Его уши, привыкшие за долгие годы к однообразной симфонии замка, должно быть, уловили какую-то неуловимую перемену, потому что никогда прежде князь не устраивал секретарю подобных сцен.
– Ну хорошо… Вы слышали какой-то подозрительный шум? На чем основаны ваши предположения, князь?
– Я ничего не слышал, но что-то точно происходит… Что-то новое появилось в замке… Что-то добавилось!
– Добавилось?
– Ах, Генрик, ничего-то ты не понимаешь! О боже, боже, боже!..
Он закрыл лицо руками, но Холявицкий заметил, что одним глазом князь за ним все же подсматривает. Вне всяких сомнений, Гольшанский что-то заподозрил; впрочем, молодому человеку и так было известно, что безграничное доверие к своему секретарю каким-то непостижимым образом сочеталось в князе с безграничной же подозрительностью.
Холявицкий уговорил измученного хозяина замка принять двойную дозу брома и направился в сторону «музея», как он иронически окрестил зал с антиквариатом.
Убедившись, что Гжегож сейчас у себя внизу, он открыл тяжелую дверь старой кухни и, переступив порог, долго стоял, издали внимательно наблюдая за полотенцем, которое в свете фонаря дрожало и вибрировало – однообразно и судорожно. Затем Холявицкий обвел комнату лучом фонаря и попытался преодолеть странное отвращение, которое вызывало у него это место. А потом вдруг испугался того, что вот так стоит и прислушивается неведомо к чему.
«Кончится тем, что я тоже свихнусь», – подумал секретарь.
Он пересек несколько соседних залов и оказался в комнате, приготовленной для профессора. Гжегож уже застелил там кровать и поставил маленький столик, умывальник, лампу, кувшин с водой.
Холявицкий взял лампу, перенес ее в старую кухню, водрузил на столик… и снова на мгновение замер, прислушиваясь.
Потом вернулся и отнес в старую кухню также постельное белье.
Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы снять с железной кровати ветхий заплесневелый плед и застелить матрас чистым бельем. Холявицкого не оставляло ощущение, будто менять что-либо в этом помещении опасно и безрассудно.
Тем не менее секретарь все-таки приготовил постель для профессора и перенес в кухню остальные вещи.
Прикрутил фитиль.
Еще раз взглянул на дрожащее полотенце и вышел из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь. Все действия он совершал словно бы кончиками пальцев.
Возвращаясь к себе, Холявицкий остановился у одного из окон, выходящих во двор, и задумался. Иногда ему хотелось смеяться, как школьнику, а иногда на него накатывал глухой ужас, гораздо более сильный, чем если бы он собирался устроить на профессора обычное покушение с револьвером. То, что он делал, казалось секретарю князя одновременно жутко глупым и жутко страшным.
В сущности, предполагать, будто «кухонные призраки» сведут профессора с ума или погубят как-то иначе, было ребячеством и глупостью. Но у Холявицкого не хватило бы смелости самому разделаться с незваным гостем.
Эту школярскую каверзу – заставить профессора ночевать в старой кухне – он придумал от бессильной ярости, от ощущения собственной беспомощности. А вдруг с профессором и вправду что-нибудь случится? Если даже и не рехнется, как те двое, то, может, хоть испугается и потеряет охоту вмешиваться в замковые дела?
В любом случае этот эксперимент полезен. Движение полотенца и вправду производило поразительное впечатление… Если же со Сколинским ничего не произойдет, то Холявицкий, пока
