Одержимые - Витольд Гомбрович

ночь в этой комнате, потому что там гораздо более уютно и… крыс нет.

– Да я ж ничего не говорю.

Секретарь оделся и пошел навестить профессора.

– Хм… что же там произошло? – пробормотал он, стуча в дверь и терзаемый жутким любопытством.

– Войдите, – раздался голос Сколинского.

Он сидел на постели – в смятой одежде, с растрепанными волосами и с совершенно измученным лицом. При виде Холявицкого гость заморгал и провел рукой по глазам.

– Как спалось? – любезно поинтересовался секретарь.

– Уже утро?

– Еще бы! Уже почти половина десятого.

– А, половина десятого. Да я не спал. Совсем. Ага, значит, уже утро.

– Вам нехорошо?

Холявицкий с интересом вглядывался в изменившееся лицо Сколинского. Секретарю показалось, будто оно, обычно подвижное и жизнерадостное, исчезло бесследно, оставив вместо себя усталую апатичную маску, совершенно лишенную всякого выражения.

– Сейчас вам подадут завтрак.

– А, завтрак? Я могу и не есть. Впрочем, не важно.

Наконец секретарь не выдержал.

– Ночью… что-то произошло? – спросил он. – Что с вами, профессор?

– Нет… Со мной ничего не случилось. То есть… Хотя не важно.

– Что именно?

– Ничего, – отрезал Сколинский.

– Вы сейчас будете осматривать картины?

– А, картины… Я и забыл. Может, и буду. Не важно… Разве что вечером.

Это наводило на размышления. Профессор перестал интересоваться картинами. Значит, что-то все же произошло. Да, он не сошел с ума и не умер, но производил теперь впечатление человека потрясенного, оцепеневшего, оглушенного каким-то ужасным переживанием.

Секретарь украдкой взглянул на полотенце. Оно слегка шевелилось, пребывало в беспокойстве. Подобное беспокойство царило также и в душе Холявицкого.

«Что-то он точно видел», – подумал секретарь.

Он не хотел проявлять излишнюю настойчивость. Тем более что было ясно – профессор ничего не расскажет. Это его тайна.

– Если вам здесь неудобно, можете перебраться в другую комнату… – сделал секретарь еще одну попытку.

Но Сколинский апатично отвечал:

– Нет… Я останусь здесь.

Холявицкий тщетно ломал голову над этой загадкой. Если профессора ночью действительно что-то напугало, он должен был с радостью согласиться на предложение сменить комнату. Но возможно, он из любопытства хочет проверить свои ощущения? Ведь и те двое ночевали здесь именно из любопытства. А может, он настолько ошеломлен и разбит, что ему действительно сделалось все равно?

В любом случае замысел оказался не таким уж глупым. Кто знает, может, через несколько ночей профессора постигнет участь тех, что сошли здесь с ума.

Невероятно взволнованный, секретарь вернулся к себе. Теперь он был убежден, что в старой кухне и впрямь «водится нечисть». Холявицкий решил зайти к князю, чтобы убедиться, не заметил ли старик чего-нибудь.

И застал того в отличном настроении, за утренним кофе.

– А, Генрик… Как поживаешь? Сегодня я должен заняться наведением порядка! Сегодня или никогда! Нужно разобрать эту гору хлама. Вот только… как ты думаешь, голубчик, с чего бы мне начать?

В его голосе было столько лукавства, что Холявицкий снова подумал, будто князь лишь притворяется сумасшедшим. Поговорив с ним несколько минут, секретарь ушел, убедившись, что присутствие профессора в замке пока осталось незамеченным.

…Тем временем лицо профессора, стоило Холявицкому уйти, изменилось до неузнаваемости. Сбросив маску апатии и оцепенения, старик удовлетворенно присвистнул. Получилось! Притворство возымело желаемый эффект. Секретарь сбит с толку.

Сколинский боялся, что тот выгонит его из замка, увидев здоровым и невредимым. Поэтому постарался убедить секретаря, будто яд страшной комнаты действует, просто медленнее, чем можно было ожидать, и что злые силы уже вызвали в нем некоторое психическое расстройство. Профессор надеялся, что благодаря этой невинной хитрости ему удастся задержаться в замке еще на несколько дней. И не только из-за антиквариата.

Сколинский подозревал – нет, он был уверен! – что со стороны секретаря князю действительно угрожает серьезная опасность и что бедный старый безумец отчаянно нуждается в помощи. А кроме того – что за тайна его терзает? Что произошло в той комнате? Все это следовало прояснить, а возможно, и принять меры. Ведь и Майя тоже зависела от Холявицкого – она была его невестой, собиралась связать с этим мутным типом свою жизнь.

Секретарь даже не подозревал, какого ярого врага обрел в лице добродушного историка искусства, который в обычных условиях и мухи бы не обидел. Внезапно профессор вновь напустил на себя ошеломленный вид, глаза его потухли, губы уродливо скривились. Кто-то приближался.

В дверях появился Гжегож и предусмотрительно остановился на пороге.

– Завтрак подан, – доложил он, упорно глядя себе под ноги, обутые в какие-то допотопные туфли.

– Где? – едва слышно прошептал профессор.

– Там. Я накрыл в той зале.

Гжегож, стоя у профессора за спиной, смотрел, как он ест, – смотрел с восхищением, словно Сколинский вернулся с того света. Надо же, переночевал – и ничего с ним не случилось! Хотя… Не стоит спешить с выводами! Движения у него вялые, жует с трудом, потирает рукой лоб… Видать, что-то ему там все же явилось, не обошлось в старой кухне без какой-то чертовщины…

Гжегож незаметно перекрестился, но любопытство взяло верх.

– Как спалось вашей милости? – любезно поинтересовался он. Не получив ответа, откашлялся и через мгновение задал еще один вопрос: – Так пан секретарь говорил вашей милости про ту комнату?

Сколинский расслышал в его интонациях глубоко запрятанные подозрительность и неприязнь. Неужто старый слуга недолюбливает секретаря? В таком случае этот престарелый камердинер и, вероятно, друг князя мог бы стать ему союзником.

Профессор посмотрел на него тусклым взглядом и прошептал, словно бы ни к кому не обращаясь:

– Ничего не говорил, совершенно ничего.

– Вот так дела! – вырвалось у Гжегожа, и он вытер лицо огромным клетчатым платком. – Так вы не живите там больше, ваша милость! – выпалил он. – Там нехорошо! А пан секретарь недоброе замыслил, ох недоброе!

– Если бы вы знали, что я пережил этой ночью, – сказал профессор, – вы бы тут же поседели.

Не самый удачный риторический оборот, ибо Гжегож и так был сед как лунь, однако вялый голос Сколинского явно произвел на камердинера впечатление.

– А что? – прошептал он. – Что видели-то?

В Гжегоже боролись желание узнать и страх. Он беспрестанно крестился, но при этом глаза его округлились от любопытства.

– Что я видел, – торжественно произнес Сколинский, – того я никому и никогда не открою, до самой гробовой доски!

– Хорошо еще, что чего похуже не случилось, – пробормотал Гжегож. – А я вам сейчас вот что скажу: это все пан секретарь устроил. Я приготовил для вас другую комнату, а пан секретарь глубокой ночью перенес постель в эту проклятую кухню. Ваша милость, вы будьте осторожны, я не хочу, чтобы это было на моей совести. У пана секретаря, видать, есть свои