Там, где мы настоящие - Инма Рубиалес
– А что еще?
* * *
Два дня спустя папа просит Юджина, своего водителя, отвезти нас на другой конец города, к самым известным складам Майами. Юджин паркуется у входа, и я делаю глубокий вдох, прежде чем выйти из машины. Обернувшись, чтобы посмотреть, пойдет ли папа со мной, я вижу, что он так и сидит на месте.
– Я подожду тебя здесь. – Он ограничивается грустной улыбкой. Ему, должно быть, очень тяжело. – Бокс номер триста одиннадцать. Сообщи, если понадобится помощь с коробками. Юджин поможет.
Тот смотрит на меня в зеркало заднего вида и утвердительно кивает.
– Я постараюсь недолго.
– Не торопись.
Я чувствую тяжесть в ногах, поднимаясь по лестнице комплекса. У входа сидит администратор, которому я называю номер бокса, чтобы он указал, по какому коридору мне идти. Склад огромный. Повсюду кладовки. Я иду, кажется, целую вечность.
314, 313, 312…
Вот он.
Сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
Вот он.
Первое, о чем я думаю, открывая его: эта дверь весит тонну, а внутри сильно пахнет затхлостью. Потом я вижу содержимое, и смесь волнения и предвкушения сжимает желудок. Странно осознавать, что вся жизнь человека может уместиться в пятиметровом боксе. Повсюду стоят картонные коробки – на полке, на том, что похоже на старый письменный стол, – а еще там есть металлическая вешалка, увешанная куртками и пальто. Папа не обманывал, когда говорил, что сложил сюда все без разбора. Мне придется привести все это в порядок. Мама бы этого хотела.
Я вхожу и сразу обращаю внимание на одежду – провожу пальцами по всему ряду курток и пальто. У мамы был довольно экстравагантный стиль. Здесь есть яркие куртки с цветочными и геометрическими узорами, а также гораздо более причудливые модели. Со мной происходит то же, что и в тот день, когда Ханна показала мне сундучок с фотографиями: смутный образ мамы, который я носила в памяти, постепенно проясняется и становится все отчетливее, пока я изучаю ее вещи. Здесь лежат книги, музыкальные диски и, что особенно важно, фильмы. Я нахожу все – от классических кинолент до довольно современных записей. В секции с обувью я обнаруживаю, что она почти не носила каблуки: все туфли выглядят как новые, зато сапоги сильно поношены. Я нахожу коробку, в которой аккуратно сложены два праздничных платья, и не могу не задаться вопросом: не те ли это, что шила для нее Ханна.
Я чувствую себя пиратом, который только что обнаружил величайшее сокровище в истории и может лишь перебирать золото, не осознавая подлинной ценности всего, что его окружает. Разобрав первые коробки, я иду к тем, что стоят в глубине. Забравшись на стеллаж, я достаю коробки с самой верхней полки. Они настолько тяжелые, что я чуть не теряю равновесие. С большим трудом мне удается водрузить их на стол.
Когда я открываю первую, сердце в груди замирает.
Альбомы.
Это мамины альбомы.
Там же лежат две старые камеры: одна зеркальная, другая – полароидная. Они хранятся в отдельных черных кожаных чехлах, потрепанных временем. Я открываю их и бегло осматриваю. Однако именно альбомы вызывают у меня наибольший интерес, поэтому я тут же откладываю камеры в сторону и беру один. По формату он напоминает старые энциклопедии. Альбомы большие, в твердом кожаном переплете. Этот, в частности, красного цвета, с золоченым обрезом. На первой странице написано: «Хельсинки, 1988–1991».
Это на несколько лет раньше моего рождения – тогда маме, должно быть, было примерно столько же, сколько мне сейчас. Я ищу ее на снимках, но на большинстве фотографий она отсутствует. Это пейзажи, другие люди – те, кто, как я полагаю, был ее друзьями. На многих кадрах я узнаю улыбку совсем юной Ханны. И вот наконец на последних страницах нахожу саму маму.
На первой фотографии она заливается смехом. Я понимаю, что это не автопортрет, а снимок, который, должно быть, сделал кто-то другой, и мама захотела сохранить его в альбоме. Я достаю другую фотографию и переворачиваю ее. На обратной стороне есть пометка. Вскоре я убеждаюсь, что они есть на большинстве фотографий. В основном это даты или места. Есть и другие, с фразами на финском – не могу удержаться, чтобы не перевести их с помощью телефона, – или с цитатами из стихов, песен или фильмов.
На лицевой стороне – фотография северного сияния, отражающегося в озере. Она сделана из дома Ханны и Джона, который раньше принадлежал родителям Ханны. Я знаю это, потому что сама много раз снимала из этого окна. Это кухонное окно, которое выходит на причал.
Я перехожу к следующему альбому: «Майами, 1992».
Путешествие мамы в Соединенные Штаты.
Помню, Джон рассказывал мне, что она поехала туда по стипендии учиться и именно это привело к тому, что мои родители в итоге влюбились. В альбоме папа появляется много раз: со спины, смеющийся, сопровождающий ее в самых знаковых местах, проводящий время на пляже. Еще много фотографий предметов. И мест. Папа был прав. Моя мама повсюду носила с собой камеру. В этом мы тоже были похожи.
Я беру другой альбом: «Тампере, 1997–2005».
Мама вернулась в Финляндию. Там больше ее фотографий с друзьями. И конечно мест: автобусные остановки, деревья, скамейки, кафе.
Еще один: «Саркола, 2000–2003».
В горле образуется ком.
Этот альбом заканчивается годом моего рождения.
Первые страницы запечатлели свадьбу моих родителей. Церемония проходила на свежем воздухе, в саду, полном деревьев. Мама выглядела великолепно. На ней было длинное белое платье, расшитое цветами. Есть ее фотографии с Ханной, Джоном и девочкой лет пяти-шести – как я полагаю, Сиенной, – а также множество снимков с моим отцом. Я вижу, как они смотрят друг на друга, и вспоминаю слова, которые он сказал мне несколько дней назад. То, что он сейчас с Бренной, не означает, что он ничего не чувствовал к маме.
Здесь видно, что он чувствовал к маме.
Я понимаю, как сильно его ранил ее уход.
Листая страницы, я все глубже погружаюсь в историю своих родителей. Здесь есть фотографии, как они купили дом, как обставляли комнаты, и впервые я до мельчайших деталей вспоминаю, как выглядели гостиная, кухня и наши спальни. Затем мама забеременела. Она фотографировала мою первую погремушку, кроватку, которую купили для меня, двух мальчиков, играющих в
