Там, где мы настоящие - Инма Рубиалес
Снова повисла тишина.
И тут он произносит:
– Они слишком сильно напоминали мне о твоей маме.
У меня екает сердце.
И все же мне удается сохранить самообладание.
– Когда ты сказал, что избавился от всех ее вещей, я не думала, что ты имел в виду и людей из ее жизни.
– На самом деле я ничего не выбрасывал, – признается он. – После ее смерти я снял складское помещение на другом конце города. Ключ должен быть где-то у меня. Я свалил туда все: ее одежду, фильмы и остальные вещи. Я не мог тогда сесть и все это разобрать, а потом прошли годы, и я так и не…
Мои глаза наполняются слезами.
– Почему ты мне никогда не говорил об этом?
– Потому что ты уже тогда была слишком похожа на нее, – отвечает папа. – И я не знал, смогу ли вынести, если вы станете еще больше похожи.
– Поэтому ты так настаивал, чтобы я перестала заниматься фотографией?
– Твоя мама везде ходила с камерой, – вспоминает он со слабой улыбкой, вытирая глаза от навернувшихся слез. Это первый раз, когда я вижу, как плачет мой отец. – Она проявляла фотографии и складывала их в альбомы. Должно быть, они в кладовке. Я дам тебе… дам тебе ключи, если захочешь их найти.
– Я уехала в Финляндию потому, что мне нужны были ответы о ней. Мне было всего шесть лет, когда мама умерла. Я почти ничего о ней не помню. Не помню ни ее голоса, ни улыбки. Не знаю, рассказывала ли она мне сказки перед сном. Не помню, напевала ли она мне свою любимую песню, какие фразы постоянно повторяла, какую еду любила, а какую нет, и… – Я захлебываюсь слезами. – У всех, кто был частью ее жизни, остались воспоминания о ней, кроме меня. И это не…
– Это несправедливо по отношению к тебе, – вздыхает он. – Я знаю.
Я всхлипываю.
– Это несправедливо, – повторяю я.
– Конечно нет, Мэйв.
Рыдания захлестывают меня. Папа сокращает разделяющее нас расстояние, и я не успеваю опомниться, как уже оказываюсь в его объятиях. Я прижимаюсь к нему и позволяю ему успокаивать меня поглаживаниями по спине, думаю о том, как сильно я в этом нуждалась и как сильно можно тосковать по ласке, которую ты никогда не получал. Не могу поверить, что наконец, спустя столько лет, мне удалось добиться, чтобы отец признал: он скучает по маме. Что он бежал от воспоминаний, потому что ему было слишком больно с ними сталкиваться. Что теперь он понял, насколько несправедлива была такая позиция по отношению ко мне.
– Нельзя прожить всю жизнь, пытаясь ничего не чувствовать. Гнев и печаль – тоже часть нас. Когда ты отказываешься думать о маме только потому, что не хочешь испытывать боль, ты отказываешься и от хороших моментов, проведенных рядом с ней. От воспоминаний, смеха, историй, от привычек, которые она передала нам, и от всего того, чем она запомнилась нам в этой жизни. Я понимаю, что тебе грустно о ней думать, но все эти вещи слишком важны, чтобы делать вид, будто их не существует.
– Я знаю, – отвечает он надломленным голосом. Его глаза покраснели.
– Тебе следует позволить себе вспоминать о ней. – И, возможно, также пойти на терапию – по этой и многим другим причинам, но к этому разговору мы вернемся позднее. У папы слишком много всего накопилось внутри, и ему нужно начать это выплескивать.
– Бренна, знаешь, думает то же, что и ты. Те несколько раз, когда мы поднимали эту тему, она говорила именно это. – Он вытирает щеки, складывает руки на животе и делает глубокий вдох, по-прежнему не глядя на меня. – Я знаю твое мнение о ней, но она замечательная женщина, Мэйв. Мои чувства к Бренне не отменяют того, что я когда-то испытывал к твоей матери. Ты еще слишком молода, чтобы понять это, но однажды поймешь.
Я киваю, потому что, независимо от возраста, я уже это понимаю.
– Я потом схожу к ней и извинюсь, – обещаю я ему.
– Я был бы тебе очень благодарен.
Он одаривает меня грустной улыбкой, и в его глазах я вижу облегчение и любовь, которую он испытывает к Бренне. Затем он откидывается назад, чтобы лечь на матрас. Я делаю то же самое. Мой взгляд устремлен в потолок – белый, бесконечный, скучный.
– Эти стены слишком пустые, – замечает папа. – Ты могла бы завесить их постерами, фотографиями или чем угодно.
Я поворачиваю к нему голову.
– Ханна подарила мне камеру, которую купила для мамы. Эти месяцы я пользовалась ею, потому что свою оставила в Портленде, и еще сильнее увлеклась фотографией. У меня неплохо получается.
– Нисколько не сомневаюсь. – Он делает паузу. Его улыбка дрожит. – Мне очень жаль по поводу пожара. Думаю, я мог бы… – Он сглатывает слюну. – Мог бы позвонить Джону и предложить помощь.
– Правда?
Он кивает:
– Это самое малое, что я могу сделать.
– Они годами присматривали за маминым домом.
– Я знаю.
– Им пришлось выбросить всю мебель. Ее съели термиты. Но вся конструкция дома по-прежнему цела. Он прекрасен.
– Когда-то я думал его продать.
– Нет! – тут же умоляю я его. Наши взгляды встречаются, и я расслабляюсь, видя на его лице обещание, что он этого не сделает. Я еще не решила, что именно хотела бы сделать с этим домом, но я найду ему применение. Что-то, что понравилось бы маме.
– Мы еще придумаем, что с ним делать.
Мы замолкаем. Глядя в потолок, я думаю, видит ли нас мама оттуда, сверху; радуется ли тому, что мы снова вместе; скучала ли она по тому времени, когда мы с папой вели себя как семья; и не приложила ли она каким-то образом руку к этому примирению.
Мне хочется верить, что да.
– Папа, – зову я его.
– Да?
– Можешь рассказать мне о ней?
Мгновение он молчит.
А затем спрашивает:
– Что бы ты хотела узнать?
– Что первое приходит тебе в голову, когда вспоминаешь о маме?
– Что она была похожа на тебя.
В груди разливается тепло. Он говорит мне это во второй раз, и, хотя Ханна с Джоном тоже когда-то об этом упоминали, из уст отца это звучит особенно приятно.
– Что еще?
– Ее любимой группой были The Beatles. Она обожала экзотические блюда и была заядлой киноманкой. Для любого случая у нее всегда находилась подходящая цитата из фильма.
– Что еще?
– Было время, когда она помешалась на цветах. А точнее – на маргаритках. Весь дом заставила горшками.
И я улыбаюсь, потому что прекрасно могу
