После развода. В его плену - Устинова Мария

Рядом с ним стоит немолодая женщина в черном. Я только сейчас ее замечаю. Когда она видит, как Лука на меня смотрит, и трогает его за локоть.

Мать.

Вижу по фамильному сходству и… по пристальному взгляду. Как будто чувствует, что я принесу ее сыну беду.

Церемония прощания короткая.

Отец говорит несколько слов, затем минута молчания. И все это время Лука смотрит на меня.

Как бы я не взглянула — искоса или прямо, во время того, как мать кладет цветы или говорит отец, он постоянно смотрит.

Словно…

Словно ждет, когда все закончится и он сможет подойти.

Что ему нужно?

Кроме того, что он писал: просил ответить, ему нужны мои слова? Признательности за то, что убил друзей-насильников или благодарности?

Я не знаю, что бродит в его голове, какое сумасшествие.

Или сам хочет что-то сказать?

Извиниться?

Когда все подходят к изголовью могилы, на месте остаемся только мы.

Я — потому что чувствую себя чужой

Не Дикановой.

Лука…

Не знаю.

Он дергается, только подойти хочет не к отцу — ко мне.

Между нами сразу встает охрана.

Он останавливается и все равно смотрит.

От взгляда бегут мурашки.

Я рассматриваю снег под ногами, чтобы случайно не встретиться с ним глазами. Что ты так хочешь сказать?

Наше молчаливое противостояние замечают.

Влад придвигается ближе.

Ощущаю руку на талии.

Карина цепляется за своего Луку.

А между нами так и вьется, борется все невысказанное и непрожитое. Все, что он сделал со мной…

Это видят все.

— Дети, — зовет Павел. — Дети, подойдите ко мне.

Момент примирения?

Так тихо, что становится слышен шелест падающего снега. Оба не двигаются. Ощущаю, как напрягается рука Влада.

Лука поворачивается к отцу первым, собираясь подойти, когда в леденящей тишине кладбища раздается выстрел. Приглушенный, но мощный. С криками вороны срываются с веток.

Вздрагиваю, прижимаясь к Владу.

Павел вдруг падает.

Удар пули такой мощный, что старика отбрасывает назад, он ударяется о памятник, и падает на колени.

Крови столько, что она запачкала мрамор и снег вокруг, как рассыпавшиеся ягоды рябины. Красное на белом. Я смотрю, как Павел открывает рот и пытается вдохнуть. Стекленеющими глазами ищет нас, но уже не может говорить — просто машет рукой.

Истошно кричит Карина.

Охрана пригибается, глазами шаря по сторонам. Телохранители закрывают Павла спинами, но я вижу, что ему конец.

И он тоже это понимает.

Слишком стар, чтобы пережить такой выстрел.

— Снайпер! — орет охранник и целится в направлении стрельбы, словно видит кого-то за кладбищенской оградой.

Вряд ли.

Слишком хаотичные движения и попытки найти цель.

Влад пригибается, увлекая меня вниз.

Я опускаюсь, ударяясь коленями о край плиты. Упираюсь ладонями в землю и холод снега приводит в себя.

Отсюда наблюдаю за хаосом.

В висках стучит пульс.

Я вижу, что с той стороны могилы Карина падает в обморок. Лука ловит ее и опускает на землю, чтобы подбежать к отцу.

Мать шатается, держась за голову, но тоже делает несколько шагов в ту сторону — то ли к мужу, то ли к сыну.

— Отец!

На нас никто не смотрит.

Мы с Владом переглядываемся.

«Что теперь будет?» — шепчу одними губами, зарываясь пальцами в холодный снег. Пальцы немеют. Что теперь будет, если Павел умрет⁈

И я вижу, что Владу приходит та же мысль.

Он вырывает мою сумку, чтобы достать пистолет. Бросает ее на снег и поднимается, раскатываются мои вещи: платок, помада…

— Лука!

Влад сближается с братом, который стоит спиной. Пушку держит у бедра, еще незаметно. Все сосредоточены на Павле: на агонизирующем теле в кругу охраны и семьи.

Никто не смотрит, как Влад, оскалившись, приближается к брату, кроме меня.

Я знала, что так будет.

Ждала с момента, как он спрятал пистолет в моих вещах. Закрываю уши ладонями, чтобы не слышать выстрелов.

Не могу не смотреть.

И истошно ору, не справляясь с эмоциями. Меня просто разрывает от ненависти, страха и боли.

Влад стреляет ему в спину — трижды.

Два подряд и один с паузой.

Словно задумался в последний момент, нужен ли контрольный.

Я продолжаю орать, когда на него налетает охрана.

Заламывают руки, но Влад пытается сопротивляться и не выпускает пистолет. От выдоха вылетает пар, когда мы встречаемся глазами и в этот момент он улыбается.

Я в первый раз вижу искреннюю широкую улыбку Влада. Его укладывают лицом в снег, чтобы обыскать.

Только после этого догадываюсь посмотреть на Луку.

Он еще стоит.

Поворачивается, глядя на свои руки в красном, а затем находит взглядом меня.

Я больше никого не замечаю.

Только он и я.

— Нет… — шепчу я, ощущая, как спина покрывается мурашками.

У него мутные глаза зверя. Стекленеющие, отупевшие от болевого шока.

Он сглатывает, пытаясь закрыть сквозные раны на груди, а затем идет ко мне.

— Нет…

Я отступаю.

Влад затихает с земли. Тоже смотрит. Они все смотрят, как Лука приближается и шаг становится тяжелей с каждой секундой. Пока на полпути он не падает в снег.

Я отступаю, а он ползет ко мне.

— Инга, — пальцы хватают снег рядом с моими ногами, и отступать уже некуда.

Натыкаюсь на один из памятников и замираю.

— Инга, — пальцы Луки хватают подол платья, ощупывая ноги все выше, пока он пытается встать.

— Не надо, — я выставляю ладони, чтобы помешать, и он пачкает меня кровью.

У него холодные руки. Лука пытается сплести со мной пальцы, а затем поднимается в последнем порыве на колени.

Выдыхает прямо в мое перепуганное лицо:

— Я люблю тебя, — дрожащие пальцы скользят по лицу, размазывая кровь.

За затылок Лука тянет меня к себе и взахлеб целует взасос.

— Не надо…

Воспоминания, как вспышки в темноте.

Каждая секунда.

И каждый мой крик.

Сердце бьется так быстро, голова кружится, но я ощущаю все так явственно, словно долго спала, но сейчас проснулась.

От поцелуя этого чудовища.

От него одуряще пахнет кровью, хотя во рту ее нет. Губы холодные. Лука целует меня всего раз, пока не слабеет, но глубоко и сильно, с таким напором, словно для этого полз.

Останавливается и хрипло дышит, так крепко обхватив. Хочет унести — только уже не может.

Его руки наливаются тяжестью, но он все еще держит меня — на глазах у всех. Как будто в последний момент дорвался — перед смертью. Крепко сжимая, как свое. Забрал бы с собой, если б мог. Держит двумя руками, прижав к груди и мое пальто пропитывается кровью.

— Ты моя, — горячо шепчет он, на шее быстро бьется пульс. — Моя Инга… Никому не отдам.

Пальцы судорожно сжимаются на затылке. Лука прижимает меня к груди.

Из раны выплескивается кровь.

Я ощущаю, как Лука становится слишком тяжелым, его перестает слушаться тело и ноги подгибаются. Он падает в снег вместе со мной, не разжимая рук. Только держит крепче.

— Сынок! — доносится сумасшедший вопль.

Я ничего не вижу, но чувствую, как к нам подбегают люди, наклоняются, пытаясь разжать смертельную хватку Луки.

— Отпусти ее! — орет Влад, но он держит даже тогда, когда начинает хрипеть.

Пульс исчезает. Я его больше не чувствую. Пальцы судорожно сжимаются на плечах.

Мне больно.

Я шепчу ему в шею, зная, что не услышит:

— Отпусти… Мне больно, Лука. Не надо.

Охрана силой отдирает от меня его пальцы и я, наконец, вижу что-то, кроме окровавленной груди.

Белый свет, режущий глаза, и черные надгробия.

Мне холодно.

— Он ранен! — орет охранник. — Быстро аптечку сюда!

Сдирает с себя куртку и пиджак.

Луку переворачивают на спину. Телохранитель пытается зажать раны на груди, но он уже агонизирует. Пальцы скребут по снегу, запачканному кровью, впиваются до мерзлой земли. По лицу с открытым ртом проходит судорога. Он упирается затылком в землю.