После развода. В его плену - Устинова Мария
Смотрю на него и даже холод перестаю ощущать. Рот кривится, словно еще что-то хочет сказать: ты моя или я люблю тебя… Мое маленькое сердце бьется так горячо и быстро, что я впервые ощущаю, что живу. Именно здесь. Среди снега и смерти.
К нему подбегает мать.
Трясет, заливаясь слезами, словно это поможет его спасти.
— Лука, сынок!..
Поодаль, прижавшись к надгробию, плачет Карина. Сидит прямо на снегу в пальто из чернобурки. Платок съехал, темные волосы рассыпались по спине.
Я, наконец, начинаю что-то ощущать. Меня колотит от страха и холода, руки трясутся. Все тело болит, ноет после его страшных объятий. Прижимаю пальцы к губам — на них кровь.
Не моя.
Это кровь Луки.
Я вся в ней…
Пальто, платье, шея, руки. Он прижал меня к ранам. Лужа расплывается под ним, топя снег.
— Влад, — оглядываюсь, пытаясь найти взглядом, но его нет.
Вдалеке орут сирены скорой помощи, полиции, скоро все будут здесь. Его арестуют. Ищу силуэт Влада за памятниками и крестами, черными силуэтами деревьев, у машин.
Нет нигде.
От одиночества выкручивает нутро.
— Инга Сергеевна, — второй телохранитель помогает подняться. — Вас зацепило?
— Это не моя кровь, — в шоке шепчу я, снова и снова переживая, как мы падаем на снег вместе, его поцелуй и то, как Лука ползет ко мне в последнем, отчаянном рывке: «Инга… Инга!».
Не к матери.
Не к Карине…
Ко мне.
— Где Влад?
Телохранитель не отвечает.
Бросается к следующей по очереди — орущей Карине, она орет так истошно и рыдает, держась за живот, словно только теперь поняла, что случилось. Подобрав полы пальто, идет к Луке, вопя:
— Лука-а-а, любимый!..
На меня не смотрит никто.
Словно я пустое место. Причина всех этих бед.
В животе появляется боль, и я кладу руку сверху. Пальцы совсем замерзли. Пытаюсь дышать ровно, но не получается — горло перехватывает.
И раз…
Как давно я не считала.
Но глядя на Луку, понимаю, что иначе не успокоюсь.
Возьми себя в руки, Инга.
Во рту еще его вкус.
Два.
Павел умер.
Я вижу это потому, что охрана его больше не спасает. Диканов-старший лежит, раскинув руки, с головой укрытый пальто Сергея.
Три.
Я твоя.
Нет, больше нет.
Луке еще пытаются остановить кровь. У него мало шансов. Он столько ее потерял… А может быть, охрана продолжает потому, что мать заставляет его спасать.
— О, боже, — зажмуриваюсь от боли.
Пытаюсь уйти, опираясь на надгробие — принадлежит деду Дикановых, еще шаг и цепляюсь за следующее.
Живот ноет.
То ли от нервов, я иду и почти ничего не вижу из-за слез, то ли Лука слишком сильно меня придавил. Плечи болят от его рук. Губы болят. Душа просто выворачивается наизнанку. Только сердце живое.
Я ухожу под истошные вопли Карины, и сама начинаю орать сквозь слезы.
Боль в животе не дает дышать.
Будь оно все проклято!
Дикановы вывернули мне сердце наизнанку, выпотрошили душу — всю меня в клочья изорвали.
Я сгорела в них.
И раз…
Выхожу за ограду семейного участка.
Прислоняюсь к стволу дерева.
В меня не стреляют. Снайпер уже бы снял меня, если бы хотел. Сегодня не я была целью. Мне плохо. Стою, глядя в пустоту, вспоминаю его шепот и сдвинуться не могу.
Его больше никто не слышал.
Только я.
«Моя Инга».
«Никому не отдам».
И два…
— Инга! — сбоку подбегает Глеб, налетает, словно пытается оградить от всех. — Что с тобой, тебя зацепило⁈ Инга⁈
— Живот, — слабо выдыхаю я, — болит.
Бледная, смотрю мимо.
Просто не могу сосредоточиться.
Три.
Он из-за меня приехал.
Он так хотел со мной поговорить, только я не ответила. Он все время смотрел, потому что ждал, когда церемония закончится.
Ждал, чтобы подойти и сказать это.
«Я люблю тебя».
«Я тебя не отдам».
Не знаю, что Лука планировал делать после — принести извинения по требованию отца, или убить Влада, чтобы освободить дорогу себе. Теперь я этого никогда не узнаю.
Я не твоя.
Больше — нет.
Ты больше надо мной не властен.
Глава 37
— Владислав Николаевич, вы готовы дать показания?
В наручниках, в знакомом казенном кабинете Влад чувствует себя спокойно.
Сколько на свободе пробыл?
Месяца три?
Возвращается в знакомую среду. Даже если сядет. В прошлый раз — за грешки младшего, в этот хоть за свои.
За убийство брата.
Он смотрит перед собой, игнорируя следователя. Тот вздыхает, предлагает закурить, а когда Влад отказывается, снимает с него наручники.
— Примите мои соболезнования, Владислав Николаевич, в связи со смертью вашего дяди.
Он мрачно кивает.
— Только он мой отец, а не дядя.
Скорая, прибывшая на кладбище, зафиксировала смерть. Влада к тому моменту там уже не было. Ему сказали по дороге в полицию, что отца больше нет.
Он ничего не почувствовал.
Только пустоту внутри.
До сих пор ничего не чувствует, словно шок отбил нервные окончания.
Только о ней думает.
— Когда разрешат позвонить домой? Моя жена беременна.
— После дачи показаний. Вы видели, что произошло? Опишите, что было перед выстрелом.
Они ведь не о Луке спрашивают.
Про отца.
Что он видел?
Влад пытается вспомнить и качает головой. Ничего. Ничего!
— Ничего такого не заметил. Мы стояли вокруг могилы, прощались с братом. По сторонам не смотрел.
Он был так сосредоточен на Луке и предстоящем покушении, что не видел ничего вокруг! Как и многие, черт… Ведь убийство отца было не просто хорошо продумано и спланировано. Стрелял профессионал. Но дело не только в этом: заказчик специально готовился к этому моменту.
К прощанию с Денисом.
Ничего особо не скрывали. Весь город знал, что семья потеряла младшего, и многие были в курсе, что для поминок ждали, когда прилетит тетка. Запланировали определенную дату.
Не исключено, кто-то из персонала слил.
Из обслуги или знакомых.
Все знали, что Влад и Лука на ножах. Что он ушел из семьи. И если вся семья сойдется у одной могилы, то внимание охраны будет направлено на братьев.
Это значит, что заказчик либо предугадал, что на поминках соберется вся семья, а для этого нужно хорошо их знать. Либо их разговор с отцом, когда Влад согласился прийти, прослушивали. Или он сказал кому-то из своих для подготовки поминок: охрана знала, прислуга…
Но у них специально отобранные люди.
Их не так просто подкупить.
Нужно искать подход, слабые места. Это непросто!
— Я знаю, кто заказчик, — Влад смотрит в окно, уходя в себя.
Вспоминает, оцепенев, разговор, в котором узнал, что Павел его отец, а не дядя. Этот человек хорошо их знал, имел представление об их семье. Более того…
— Он угрожал Павлу, я неправильно это интерпретировал. Его зовут Виктор, давний знакомый отца, я расскажу, как его найти.
Деньги в сумках.
Одежда. Особенно напрягала одежда, если платишь гонорар в таком размере, зачем вместе с деньгами передавать комплект одежды? Только для дела. Слишком поздно он понял, кому и за что был тот гонорар. Виктор заплатил киллеру.
Сука!
Он был слишком замотан проблемами с общаком и братом, беременной женой, чтобы это понять!
Это стоило отцу жизни!
Впервые с момента на кладбище он ощущает боль. Сильную, сверлящую боль по ошибке, которую уже не исправить. Боль вины.
— Вам плохо?
— Я хочу позвонить жене. У вас еще есть вопросы?
— Почему стреляли в Луку Диканова?
Влад облизывает губы.
— Я отказываюсь говорить.
На него пытаются давить, но он молчит.
Вспоминает, что было на кладбище, как он хрипит:
— Инга.
Под щекой тает снег. Вывернутые запястья болят, пока охрана отца обыскивает его.
Сердце колотится на адреналине.
Не потому, что сам стрелял.
