Триада - Ульяна Муратова

— Будь проклят, Фарай! Чтобы ты ненавидел себя так, как ненавижу тебя я! Чтобы тебя никто никогда не любил! Чтобы мои оковы стали твоей болью! Чтобы твой поступок стал твоим приговором! Чтобы ты подавился своим могуществом и этой Тьмой!

Он зажимает твой рот рукой — но поздно. Пять проклятий свиваются в толстый клубок в твоей груди. Внутри пылает твоя боль. Пространство сминается и взрывается Тьмой. Вы оба вырываетесь за грань и касаетесь Основы. Ты — лишь на миг. Фарай — навсегда. Так было предназначено. Он впитывает всю твою Тьму и становится на одну ступень с темнейшими Карастели. В тебе остаётся лишь горящая алая боль.

Клубок из пяти проклятий свивается в средоточии его Абсолютной Тьмы. Он получил, что хотел. Фарай Усалам — сильнейший маг Минхатепа.

Он резко отталкивает тебя. Считает, что взял всё. Оковы на твоих руках шевелятся ласковой змейкой, нежно обвивают пораненные запястья. Рдяной Проклятый Огонь пылает внутри.

Твой Истинный делает шаг назад. Натягивает брюки с пятнами крови на ширинке. С отвращением смотрит на свои руки и с неверием — на тебя. Ты забиваешься в дальний угол постели и прижимаешь колени к груди.

Он выходит из твоей камеры. На секунду замирает у камеры целительницы и отпирает её. Твоя воительница обрушивает на решётку огненную ярость и оскорбления, но он их даже не слышит. Трёт рукой грудь и с трудом вдыхает ставший вдруг горьким воздух.

Фарай предусмотрел почти всё.

Глава 24, в которой мы говорим о вчерашней ночи

Я не могла поверить в то, что случилось. В то, что это случилось со мной. В то, что это сделал Фарай. Все те противоречивые чувства к нему теперь исчезли. Не осталось ничего, кроме обиды и боли. Они горели в груди и не давали дышать. Я не заметила, как вошла Алёна, очнулась, только когда она коснулась меня. Её размытый от слёз силуэт проступил перед глазами белёсым пятном. Она накинула мне на плечи халат.

— Тихо, тихо. Сейчас станет легче.

Но легче не стало. Просто перестало болеть, когда её нежная сила разлилась по телу. Внутри поднималось глубокое отвращение ко всему. К этой измазанной кровью постели, к этому паршивому миру… к себе. Фарай даже кандалы с меня не снял, и я поняла, что они останутся на мне до самой смерти. Ни в какое чудесное спасение я больше не верила. Ни во что не верила. Алёна заставила меня подняться с постели и прислонила к стене.

— Сейчас я поменяю постель, и ты ляжешь. Это кровь от первого раза, никаких повреждений нет, а синяки я попробую подлечить, — попыталась утешить меня целительница.

Какая разница? Завтра нас с Шурой казнят.

— Скажи, что мне сделать, чтобы тебе стало легче? Чего бы ты хотела? — мягко спросила целительница.

— Искупаться, — желание смыть с себя весь этот ужас накатило с бешеной силой.

— Идём, я помогу тебе дойти до ванной.

Алёна открыла кран, и в каменную чашу хлынула солоноватая вода. Меня замутило. Перед глазами стояло лицо Фарая, искажённое злобой. Посмотрела на руки — на них расцветали багровые синяки. Я даже не почувствовала, когда он успел меня так схватить. Такие же синяки проступали по всему телу. На бёдрах, на плечах и на груди. Они вызывали омерзение, захотелось смыть их вместе с кожей и всеми воспоминаниями. Кандалы спокойно разомкнулись, когда я развела запястья — и замерли браслетами-змейками.

— Это что такое? — уставилась на них Алёнушка.

Но мне было всё равно. Не знаю как, но я одновременно испытывала всепоглощающее равнодушие к миру и дикое отвращение к себе.

Купание не помогло. Я все равно чувствовала себя грязной. Испачканной Фараем в самой душе. Измазанной в том, что произошло. Целительница бестолково суетилась вокруг, и я понимала, что она пытается обо мне заботиться, но это казалось глупым и ненужным. А потом я подумала о Драхире… Горькое сожаление поднялось до самого горла, и меня едва не вырвало. Фарай уничтожил всё. А я даже ненавидеть его не могла — внутри горела бесполезным огнём боль бессилия.

— Пойдём, я тебя уложу, — мягко потянула Алёнушка.

Я безмолвно позволила вытереть себя, одеть и уложить в постель. Я отвернулась к стене, чтобы не видеть ничего.

Не знаю, сколько прошло времени. Я тонула в отвратительном кошмаре этой яви. И единственное утешение — что Фарай унёс с собой мои проклятия — не давало облегчения. Полненькая, веснушчатая, близорукая — я думала, что знаю о никчёмности всё. Но жизнь умеет преподносить сюрпризы.

— Вероник, ты только не думай, что ты виновата в чём-то, — наконец заговорила Шура, осторожно подбирая слова. — Он просто мразь. Решил таким образом усилиться. Но мы ему отомстим, я обещаю. Придумаем что-нибудь. Я сама лично его убью.

— Нас завтра казнят, — глухо ответила я.

— Вот ещё! Джасир сказал, что этого не допустит. А я ему верю! — горячо ответила огневичка.

— Ты ещё не знаешь, как он себя поведёт, когда дойдёт до дела. Возможно, последует примеру Фарая. Это куда проще, чем жертвовать своим статусом и отправляться в бега, — с горечью ответила я.

— Я понимаю твой цинизм. Вот только давай не будем себя так рано хоронить, — тихо попросила Шура.

Я промолчала. Могла бы сказать, что для меня сейчас это было бы благом, но смысл сотрясать воздух? Как будет, так и будет. Мне всё равно.

Братья Саяны и Хварид вернулись под утро, раздосадованные.

— Что случилось? — нахмурился Джас и вопросительно посмотрел на Шуру.

— Лучше