Пышка для спасателя - Юлия Обручева
Игла входит под кожу. Есть! Темная, густая кровь медленно показывается в канюле. Я мгновенно подключаю систему. Теплая жидкость побежала по его венам.
— Молодец, Букачева, — бросает врач, вправляя Егору вывихнутое плечо, пока тот в глубокой отключке. Егор только глухо, сквозь зубы стонет, не приходя в сознание, и его лицо искажается от боли.
Мы обкладываем его химическими грелками (в паху, подмышками, на шее). Я надеваю на него кислородную маску.
Его дыхание — хриплое, прерывистое — заставляет прозрачный пластик запотевать, и для меня сейчас нет зрелища прекраснее этого слабого облачка пара.
Аппараты вокруг пищат, рисуя кривые линии на мониторах. В палате пахнет озоном, медикаментами и по́том.
Спустя сорок минут бешеной суеты показатели начинают ползти вверх. Температура медленно, по десятым долям градуса, поднимается. Сердечный ритм выравнивается.
Врачебная бригада выдыхает. Самое страшное позади — он не уйдет в остановку сердца.
Врачи отходят к посту заполнять карты, оставляя меня следить за показателями.
Я стою над ним.
В палате полумрак, освещенный лишь морганием мониторов. Я осторожно поправляю край термоодеяла, укрывая его татуированное плечо.
Беру салфетку, смоченную в теплом антисептике, и бережно, стараясь не причинить боли, стираю запекшуюся кровь с его лица. С его волевого подбородка, с высоких скул.
Егор выглядит таким беззащитным.
Куда делся весь его гонор?
Сейчас он полностью в моей власти.
И я могла бы припомнить ему все. Но вместо этого я чувствую лишь щемящую нежность и колоссальное облегчение.
Я сажусь на стул рядом с каталкой и, нарушая все инструкции, осторожно беру его огромную, ледяную ладонь в свои теплые руки. Растираю неподвижные пальцы, пытаясь передать ему хоть немного своего тепла.
— Если ты, очнувшись, снова начнешь стебаться надо мной, — шепчу я в тишину реанимации, глядя на его закрытые глаза, — клянусь, я сама лично добавлю тебе пару переломов. А пока… дыши, слышишь? Просто дыши.
Глава 7
Глава 7
Тишина реанимации нарушается лишь мерным, гипнотическим гудением аппаратуры и шипением системы, нагнетающей теплый воздух под одеяло.
Я сижу, сгорбившись на неудобном табурете, и большим пальцем осторожно поглаживаю костяшки его ледяной, неподвижной руки.
Мои слезы высохли, оставив на щеках стягивающую соленую дорожку.
Внутри меня — звенящая пустота и иррациональная, глупая надежда на то, что эта ледяная пропасть, в которую он сорвался, хоть что-то в нем изменит.
Вдруг его пальцы, еще минуту назад казавшиеся неживыми, едва заметно вздрагивают.
Я замираю, перестав дышать.
Егор издает глухой, надорванный стон, который зарождается где-то глубоко в изломанной грудной клетке. Его густые, темные ресницы подрагивают. Медленно, с мучительным усилием, он приоткрывает глаза.
Тусклый свет палаты отражается в его радужке.
Лед тронулся.
Сейчас в этих глазах цвета зимнего неба нет ни высокомерия, ни брезгливости. Только мутная пелена боли и абсолютная, пронзительная уязвимость.
Его взгляд блуждает по потолку, по трубкам капельниц, а затем медленно фокусируется на моем лице.
Я жду, что он отдернет руку. Жду очередной ядовитой насмешки. Жду, что он прикажет мне убраться.
Но вместо этого его пальцы вдруг слабо, но отчаянно сжимают мою ладонь. Он смотрит на меня так пристально, словно пытается запомнить каждую черту.
— Букачева… — едва слышно, на одном выдохе хрипит он.
В его голосе нет издевки. Он впервые называет меня по фамилии так… мягко.
Мое сердце делает сумасшедший кульбит и взмывает к горлу.
— Я здесь, Егор. Я здесь, — шепчу я, подаваясь вперед. — Ты в больнице. Ты живой.
Он сглатывает, и его взгляд скользит ниже, задерживаясь на моей руке, которая крепко держит его ладонь.
Уголок его разбитых губ едва заметно дергается, словно он хочет то ли улыбнуться, то ли сказать что-то очень важное.
И в эту секунду двери реанимации с грохотом распахиваются.
— Егор! Господи, пустите меня!
В палату, оттолкнув дежурного санитара, влетает Кристина. За ней маячит бледный Пашка.
На Кристине нет больничного халата, ее волосы растрепаны, но даже сейчас она выглядит так, словно снимается в драматическом кино.
Она бросается к кровати, но, увидев сине-багровое месиво гематом на его груди, вывернутую в фиксаторе руку и швы на виске, резко тормозит в метре от каталки, прикрыв рот ладонью в театральном ужасе.
Егор вздрагивает от ее крика. Его взгляд мгновенно мечется к Кристине. И прямо на моих глазах происходит страшная метаморфоза.
Вся уязвимость, вся эта короткая, пронзительная нежность, которую я только что видела, исчезает, схлопывается, как разбитая лампочка.
Его глаза снова затягиваются знакомым, непробиваемым льдом.
Он переводит взгляд на меня,
