Пышка для спасателя - Юлия Обручева
Хрусть. Хрусть.
Это ломаются ребра Егора под тяжестью рук реаниматолога.
Каждый звук бьет меня по нервам, но это необходимо. Мы должны заставить кровь циркулировать.
Проходит минута. Вторая.
Врач — немолодой, грузный мужчина — начинает тяжело дышать.
Его лицо покрывается испариной. Качать человека таких габаритов, как Егор, физически тяжело.
— Трубу… готовь интубацию, — задыхаясь, хрипит доктор. — Я не могу больше… сменяй!
Он отшатывается от стола, хватая ларингоскоп и эндотрахеальную трубку.
Кто-то должен качать.
Я не думаю. Я просто вскакиваю на подставку, занимая место врача.
Передо мной — его широкая, покрытая синяками грудь. Кожа ледяная, влажная от растаявшего снега и медицинского геля.
Я нахожу нужную точку на грудине, складываю свои потные, дрожащие руки в замок и наваливаюсь на него всем своим весом. Тем самым весом, над которым он так безжалостно смеялся.
Раз. Два. Три. Четыре.
Я вкладываю в каждое нажатие всю свою ненависть и всю свою изломанную любовь.
«Убери свои потные руки» — звучит в моей голове его надменный брезгливый хрип.
— Не дождешься, сволочь, — сквозь сжатые зубы цежу я, давя на его грудную клетку так, что у меня самой трещат плечевые суставы. — Я от тебя не отстану.
Пять. Шесть. Семь. Восемь.
За стеклом реанимации, в коридоре, я краем глаза вижу Кристину.
Она бьется в истерике на груди у Пашки, заламывая руки, но даже не смотрит в нашу сторону.
Она боится. Боится смерти, боится уродства, боится крови.
Ничего нового. Я всегда знала, что Кристина любит привлекательную картинку, красивого героя в красной куртке. А этот сломанный, синеющий мужчина в реанимации ей не нужен.
А мне нужен. Господи, как же он мне нужен.
Девять. Десять. Одиннадцать.
Я качаю без остановки. Пот заливает глаза, щиплет слизистую, но я не могу даже смахнуть его.
Мышцы спины горят огнем. Мое дыхание срывается на хрип.
— Давай, Егор! — кричу я, забыв про субординацию, про врачей вокруг.
Мои слезы падают прямо на его безжизненное лицо, смешиваясь с остатками геля от дефибриллятора.
— Ты же считаешь себя богом! Боги не умирают от какого-то обморожения! Ты не смеешь здесь умереть, слышишь?!
Врач проталкивает трубку в трахею, подключает аппарат ИВЛ. Грудная клетка Егора со свистом вздымается.
Но сердце молчит.
— Три минуты асистолии, — мрачно констатирует анестезиолог, глядя на часы. — При такой гипотермии мы качаем до согревания, но шансы…
— Заткнитесь! — рявкаю я, с остервенением вдавливая грудину. — Он молодой! Он здоровый как бык! Качаем!
Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три.
Мои руки немеют. Я чувствую, как под ладонями ходят сломанные хрящи.
Это страшно.
Мое тяжелое, грузное тело, которое не вписывается в его стандарты красоты, сейчас работает как идеальный поршень, прогоняя кровь по его остывающим артериям.
Мои «лишние» килограммы — это то, что прямо сейчас держит его на этой стороне.
— Дыши… Пожалуйста, дыши… — я перехожу на отчаянный, надрывный шепот.
Вся моя злость куда-то испарилась, оставив только дикий, первобытный страх потерять его.
Я смотрю на его бледные губы, на глубокую ссадину на виске.
И я прощаю ему всё. Каждое издевательство. Каждую насмешку. Каждое слово, сказанное пять минут назад.
Только бы он открыл эти свои невыносимо красивые и надменные глаза.
— Марина, отойди! — вдруг резко командует реаниматолог.
Я отшатываюсь, едва не падая с подставки.
На мониторе линия дрогнула. Появились хаотичные, кривые зубцы.
— Есть фибрилляция! Мелковолновая! — орет анестезиолог.
— Заряд двести! Всем отойти!
Я вжимаюсь в стену. Врач прикладывает электроды. Разряд.
Тело Егора содрогается.
Аппарат замирает на секунду, словно раздумывая, а затем…
Пик.
Пауза, растянувшаяся на бесконечность.
Пик.
Еще одна пауза. И затем слышится ровный ритм.
Пик. Пик. Пик. Пик.
Синусовый ритм. Давление начало определяться. Сердце запустилось.
В палате повисает тишина, прерываемая лишь ритмичным писком монитора и механическим вздохом аппарата ИВЛ.
Врач медленно стягивает с головы шапочку, вытирая ею мокрый лоб. Санитар тяжело опирается о спинку кровати.
Я сползаю по гладкой кафельной стене на пол. Мои ноги просто отказываются меня держать.
Руки трясутся так, что я не могу сжать пальцы в кулак.
Сердце колотится в висках, отдаваясь болью в барабанных перепонках.
Егор жив.
Я смотрю на него снизу вверх.
Его грудь мерно поднимается и опускается под воздействием аппарата.
Лицо все еще смертельно бледное, искаженное болью, трубка торчит изо рта, но он живой.
Я вытащила его. Своими «потными», полными руками, своим «лишним объемом».
За стеклом появляется Кристина.
Она прижимает ладони к стеклу, вглядываясь в палату.
Увидев, что Егор дышит, она облегченно выдыхает, поправляет растрепавшиеся волосы и пытается натянуть на лицо маску трагической, но преданной возлюбленной.
Меня начинает колотить нервный смех.
Я сижу на грязном кафеле реанимации, перепачканная чужой кровью и потом, и тихо, истерично смеюсь глотая слезы.
Я спасла его для нее. Спасла того, кто меня презирает.
Но прямо сейчас, в эту самую минуту, мне абсолютно плевать на всё.
Ведь я знаю правду. Знаю, чьи руки на самом деле держали его сердце, когда оно решило
