Пышка для спасателя - Юлия Обручева
Пашка не отвечает. Он сгружает Риту на носилки и вдруг оседает на пол, закрывая лицо дрожащими руками в огромных перчатках.
— Он упал, — срывается на визг Рита, цепляясь побелевшими пальцами за мой рукав. — Он толкнул меня к вертолету, а сам упал! Туда, вниз! В трещину!
Мое сердце останавливается. Просто перестает биться на один долгий, растянувшийся в вечность удар, а затем срывается в бешеный галоп.
Егор.
Остался там. В ледяной бездне. В эпицентре шторма.
— В смотровую ее! Быстро! Соляной раствор, теплый! — командует дежурный врач, и я на чистом автоматизме, на вбитых в подкорку рефлексах, начинаю делать свою работу.
Следующие несколько часов превращаются в сюрреалистичный кошмар.
Наша больница становится похожа на военный штаб.
Сквозь метель, рискуя жизнями, пробиваются машины МЧС.
Коридоры заполняются суровыми, огромными мужчинами в ярких куртках. Они разворачивают карты прямо на стойке регистратуры, хрипло кричат в рации, ругаются матом, собирая сводный спасательный отряд.
Пашка, которому наложили швы на разбитую бровь, рвется обратно в горы, и его буквально силой удерживают двое коллег.
А я работаю.
Ставлю капельницы обмороженным туристам, разношу сладкий горячий чай, вкалываю обезболивающее. Мои руки двигаются четко и быстро, но мыслями я там, в снежном аду.
Когда наступает короткий перерыв, я подхожу к окну, за которым беснуется непогода, прижимаюсь лбом к холодному стеклу и молюсь.
Я отчаянно, до боли в сжатых челюстях, прошу мироздание о чуде.
«Господи, пожалуйста. Только не это. Пусть этот самодовольный наглец выживет. Пусть он вернется и снова назовет меня ледоколом. Пусть издевается, пусть смотрит свысока, пусть делает что угодно! Только верните его живым. Вы не можете просто так взять и забрать этого невыносимого и красивого гада. Кто тогда будет портить мне нервы?» — я усмехаюсь сквозь подступающие слезы, смахивая их тыльной стороной ладони.
Проходит четыре с половиной часа. Сто восемьдесят минут звенящего, выматывающего душу ужаса.
И вдруг по рации на посту дежурной медсестры сквозь треск статики прорывается хриплый голос:
— База, это седьмой! Нашли! Живой! Тяжелый, переломы, сильное переохлаждение. Везем! Готовьте реанимацию!
В отделении суета вспыхивает с новой силой.
Я несусь в травматологическую палату, готовя дефибриллятор, термоодеяла, растворы для внутривенного вливания, подогретые до нужной температуры. Внутри меня все трясется, но я заставляю себя дышать ровно.
Я профессионал. Я справлюсь.
Спустя двадцать минут двери приемного покоя распахиваются с такой силой, что ударяются об ограничители.
Егора ввозят на каталке четверо спасателей.
Когда я вижу его, из груди вырывается сдавленный всхлип.
Теперь это не тот вальяжный античный бог, который насмехался надо мной несколько часов назад.
На каталке лежит сломанный человек. Лицо серо-синее, как у мертвеца, губы почти черные. На виске запеклась глубокая ссадина, волосы слиплись от крови и снега. Левая рука неестественно вывернута. Он без сознания.
— На счет три перекладываем! Раз, два, три! — командует хирург-травматолог.
Мы переваливаем его тяжелое, неподатливое тело на реанимационный стол.
— Букачева, режь одежду! — кричит врач, хватаясь за стетоскоп. — Температура тела 32 градуса! У нас тяжелая гипотермия!
Я хватаю тупоконечные медицинские ножницы.
— Прости, Егорушка, твоей модной куртке конец, — бормочу я пересохшими губами, вспарывая плотную красную ткань от манжеты до самого воротника. Ткань хрустит, промерзшая насквозь.
Я откидываю куртку, затем разрезаю толстый флисовый свитер и термобелье. Мои руки скользят по его коже, и меня бросает в дрожь — он холодный. Слишком холодный.
— Господи, какой же ты огромный, — нервно шепчу я, пытаясь стянуть с него тяжеленные горные ботинки. — Пашка был прав, тут нужен башенный кран.
Сквозь слезы пробивается истерический смешок. Я режу штаны, обнажая длинные мускулистые ноги в синяках и ссадинах.
Даже сейчас, разбитый и замороженный, он словно высечен из камня.
Идеальный рельеф мышц, широкая грудная клетка, на которой сейчас отчетливо проступает огромная, багрово-синяя гематома, свидетельствующая о том, что сломаны ребра.
Я работаю как машина. Оголив его полностью, мы немедленно накрываем его специальным термоодеялом, которое начинает нагнетать теплый воздух.
— Пульс нитевидный! Давление 80 на 50! — диктует анестезиолог.
— Букачева, вену! Теплый физраствор, быстро!
Я хватаю жгут и шприц с катетером. Найти вену на обмороженном теле — задача со звездочкой.
Ударяю по ледяному сгибу локтя, пытаясь нащупать хоть какую-то пульсацию.
— Давай же, давай, высокомерная ты скотина, — шепчу я, склоняясь над ним так низко, что мои слезы падают прямо ему на грудь. — Не вздумай здесь сдохнуть, слышишь? Кто мне будет рассказывать про мой 54-й размер?
Продолжаю щупать сгиб руки, и, кажется, улавливаю пульс.
— Ты же лопнешь от злости, если
