Пышка для спасателя - Юлия Обручева

Я пробиваюсь на смену сквозь белую, ревущую стену, и каждый шаг дается так, словно я иду по грудь в ледяной воде.

Ветер сбивает с ног, швыряет в лицо льдинки, острые, как битое стекло, забивается в легкие, не давая вздохнуть.

Небо и земля слились в один сплошной, вращающийся хаос. Когда я, наконец, наваливаюсь на тяжелую дверь приемного покоя и вваливаюсь внутрь, меня трясет крупной дрожью.

В отделении творится настоящий ад.

Хаос. Крики. Запах медикаментов, мокрой шерсти и крови. Каталки снуют туда-сюда, мелькают термоодеяла из блестящей фольги.

— Букачева! Бегом во вторую смотровую! — кричит мне на ходу старшая медсестра. — У нас группа туристов со скал, обморожения второй и третьей степени!

На ходу сбрасываю куртку, натягиваю перчатки и влетаю в эпицентр суеты. И тут же застываю.

Они уже здесь.

Егор стоит посреди коридора, привалившись плечом к стене.

Его ярко-красная куртка спасателя расстегнута, на широкой груди блестят капли растаявшего снега, а темные волосы в живописном беспорядке падают на лоб.

Он тяжело дышит, но в его позе все равно я вижу вальяжную грацию победителя.

Ведь он только что вырвал у смерти целую группу людей в условиях нулевой видимости, и он знает, насколько он сейчас хорош. Чертовски хорош.

От него исходит такая волна животной энергии, что у всех девчонок в отделении, кажется, разом пересохло в горле.

Егор оборачивается, и наши взгляды встречаются. На его губах медленно расцветает та самая фирменная, нагловатая улыбка, от которой у нормальных женщин подкашиваются ноги.

— О, Букачева, — его бархатный голос легко перекрывает больничный шум.

Мужчина окидывает взглядом мое раскрасневшееся лицо.

— Ты все-таки пробилась сквозь метель? Я уж думал, придется вызывать тяжелую технику, чтобы расчистить тебе путь. Но ты молодец, пошла напролом. Как атомный ледокол «Арктика».

Пашка, бинтующий руку одному из спасенных, тут же радостно ржет:

— Точно! Ледокол Мариночка! Главное, чтобы на мель не села со своими габаритами!

Мне так обидно, что на глаза наворачиваются слезы.

Я ненавижу его. Ненавижу его красивое мужественгое лицо, его уверенность в собственной исключительности и эту проклятую, сводящую с ума харизму, которая заставляет мое сердце предательски сжиматься, несмотря на оскорбления.

Егор гад. Но какой же, леший его подери, обаятельный гад.

Я демонстративно отворачиваюсь и склоняюсь над каталкой с трясущимся от холода парнем, и начинаю обрабатывать его побелевшие пальцы.

И вдруг сквозь гул голосов прорезается истошный, полный ужаса женский крик.

— А где Рита?!

Все замирают. Воздух в приемном покое словно становится плотнее.

— Что? — Егор мгновенно отрывается от стены. Вся его вальяжность исчезает в долю секунды, сменяясь стальной, хищной собранностью.

— Рита! Девушка в синей куртке! — бьется в истерике одна из спасенных туристок, хватая Пашку за рукав. — Она была замыкающей! Она… она не спустилась с нами к лебедке! Вы ее не забрали!

Мертвая тишина повисает в отделении.

Все, как по команде, поворачивают головы к огромным окнам приемного покоя. Там, за двойными стеклопакетами, беснуется белая тьма.

Ветер воет так, что дрожат рамы. Оказаться там сейчас, без укрытия — верная смерть. Счет идет не на сутки, а на часы.

— Так. Спокойно, — голос Егора звучит низко, властно и абсолютно бесстрашно. От этого тона по коже бегут мурашки. — Паша. Готовь машину. Мы возвращаемся.

Пашка бледнеет. Он бросает бинт и делает шаг к другу.

— Егор, ты с ума сошел?! — шипит он, и в его голосе слышится неприкрытый страх. — Ты видел, что там творится? Ветер тридцать пять метров! Нас размажет по скалам еще на подлете! Это безумие! Борт не выдержит!

— Я сказал — мы летим, — Егор даже не повышает голос, но в его голубых глазах горит такая непреклонная ярость, что Пашка невольно отступает на шаг.

В этот момент я смотрю на Егора и понимаю, почему за ним идут. И почему его так любят.

За всем этим цинизмом и высокомерием скрывается абсолютное, нечеловеческое мужество. Он готов шагнуть в самую пасть дьявола ради человека, которого даже не знает.

— Заводи винты, Павел, — чеканит Егор, застегивая куртку. Он бросает короткий, непроницаемый взгляд на меня и, не сказав больше ни слова, шагает к автоматическим дверям. Пашка, обреченно чертыхнувшись, бросается за ним.

Двери разъезжаются, впуская в коридор облако ледяного снега и оглушительный рев бури, а затем снова смыкаются.

Я стою посреди коридора с зажатым в руке стерильным бинтом. Сердце колотится. Все звуки в отделении сливаются в глухой, неразборчивый фон.

Я напрягаю слух до боли, до звона в ушах, пытаясь уловить за окном спасительный, тяжелый рокот вертолетных лопастей.

Минута. Другая. Третья.

Подхожу к окну и прижимаюсь лбом к ледяному стеклу, вглядываясь в непроглядную белую