Беглая целительница для дракона - Виктория Серебрянская

Чтобы не видеть его перекошенного от бешенства лица, я отвернулась к Марте. Бывшая камеристка почему-то тут же попыталась отодвинуться от меня еще дальше, съежиться еще сильнее. Уж не знаю, что она увидела у меня на лице, но она тихо и отчаянно забормотала. Я с трудом разобрала за воем ветра:

— Простите, леди Илена!.. Простите!.. Мне сказали, если я не подтвержу, что вы принимаете у себя в комнате мужчин, меня не просто вышвырнут из дому без рекомендаций, а еще и расскажут по всей столице, что я — нечистоплотная воровка и пытаюсь соблазнить хозяев, чтобы как минимум родить ребенка и потом шантажировать ним. А если получиться, то женить на себе…

Слова Марты прозвучали абсурдом. Нет, я знала, что в том мире, из которого я пришла, это вполне реально. Но память Илены упорно твердила, что в Вельдентаре, даже если служанка и родит от хозяина дома, ловить ей все равно нечего. Максимум, что можно получить: это крошечное пособие. А чаще всего таких девиц вышвыривали без жалости за порог. Видимо, дурочку запугали точно так же, как и настоящую Илену.

Внутри кареты становилось все холоднее. Я видела, как изо рта Армана вылетают облачка пара, хотя он упорно делал вид, что увлечен книгой. Его хваленый амулет явно не справлялся.

— Вы дрожите, лорд-инспектор, — мой голос все еще напоминал шелест сухой травы, но в нем уже прорезалась ядовитая нотка. Я находила какое-то извращенное удовольствие в том, что без конца дразнила и задевала де Вера. — Неужели столичная магия пасует перед обычным северным сквозняком?

Арман медленно перевернул страницу. Его пальцы, затянутые в тонкую кожу перчаток, заметно подрагивали.

— Это временное неудобство, Илена. Мы пройдем портал через два часа.

В этот момент карета, до этого мучительно медленно ползшая сквозь снежные заносы, окончательно замерла. Снаружи послышались глухие удары, скрежет металла и тяжелое, хриплое дыхание животных. Дверь резко распахнулась, впуская внутрь вихрь колючего снега.

В проеме показался один из охранников. Он был похож на ледяное изваяние: плащ превратился в жесткий панцирь, брови и ресницы обледенели так, что он с трудом моргал. Его лицо было багрово-синим от мороза.

— Милорд! — прокричал он, перекрывая рев ветра. — Лошади встали! Южные кобылы не тянут, они захлебываются снегом, одна уже пала в упряжи! Дальше двигаться нереально, мы просто замерзнем в чистом поле!

Арман медленно закрыл книгу, и я увидела, как на его виске вздулась жилка.

— И что ты предлагаешь, бездельник? Бросить карету или повернуть назад?

— Нет, милорд! Тут рядом с дорогой, шагах в двадцати, есть большой валун и склон. Мы можем встать там под заветренную сторону, распрячь лошадей и переждать самый пик бурана. Если повезет...

— Если повезет?! — Арман взорвался. Он вскочил, едва не ударившись головой о крышу кареты. — Я заплатил вам за то, чтобы к утру мы были у портала, а не за то, чтобы вы прятались по канавам за камнями! Вы совсем разленились в этой дыре? Или просто решили поиздеваться надо мной?!

— Милорд, люди тоже на пределе... — попытался вставить охранник, но Арман перебил его визгливым, почти истеричным криком:

— Вон! Пошел вон! Понукай лошадей, используй плети, магию, что хочешь! Хоть сам запрягайся!.. Но если мы не сдвинемся с места сейчас же, я лично позабочусь, чтобы в столице тебя ждал эшафот за дезертирство! Пошел!

Охранник застыл на мгновение, его глаза встретились с моими — в них не было ничего, кроме усталого, безнадежного отчаяния. Он молча захлопнул дверь. А через какое-то время послышались яростные крики, свист бича и надрывное ржание. Карета дернулась, заскрипела всеми сочленениями и снова начала свое безнадежное движение.

— Вы... — я посмотрела на Армана с ужасом. — Вы только что подписали нам смертный приговор.

— Молчать! — он сорвался на крик, тяжело дыша. — Я не позволю какому-то отребью диктовать мне условия!

Глава 14

Карета снова двигалась. Но теперь какими-то судорожными рывками. Будто лошади из последних сил перетаскивали ее через огромные ухабы. И раскачивало ее значительно сильнее. Внутри стоял тусклый полумрак: стекла давно затянуло инеем, а свет от фонаря ложился на стенки кареты и на нас мутными, дрожащими пятнами. Кажется, магия, о которой говорил де Вер, была на исходе. Стоял сухой, колючий холод, от которого мы с Мартой, да и сам Арман, тряслись все сильней. Он пробирался сквозь щели, несмотря на меховые подстилки. Воздух буквально дрожал от постоянной тряски: стены как будто вздрагивали вместе с каждым порывом ветра.

Снаружи же мир превратился в белую кашу. Вьюга билась в борта так, что карета иногда пугающе кренилась, словно собиралась перевернуться, но каждый раз в нерешительности замирала. Колеса то цеплялись за укатанную колею, то соскальзывали в рыхлый снег: каждый такой срыв отдавался в полу резким, тревожным толчком. И каждый толчок оказывался сильнее, чем предыдущий. В какой‑то момент стало ясно: стоит карете чуть‑чуть съехать в сторону — и удержать ее уже не получится.

Я видела, как Арман снова уткнулся в свою книгу, но за последние десять минут он не перевернул ни одной страницы. Его взгляд, застывший и невидящий, был прикован к одним и тем же строчкам. Он не читал — он прислушивался. К каждому стону дерева, к каждому удару ледяной крошки в окно, к яростному реву ветра, который теперь стал единовластным хозяином этого мира. И глядя на его скрюченные, словно в предсмертной судороге пальцы, я внезапно осознала: он солгал. Он снова солгал мне, продолжая свою игру.

«Я уничтожу это письмо раньше, чем его найдут», — всплыли в голове его слова. Ложь. Наглая, рассчитанная на мой испуг ложь. Если письмо действительно осталось в крепости, а мы стремимся к порталу, то Арман никак не сможет до него дотянуться. Никакая магия в этом мире не способна испепелить клочок бумаги на расстоянии в сотни миль, тем более сквозь такой буран. Он просто хотел выжечь во мне надежду. Хотел сломать. Чтобы я сама, по своей воле, бросилась в его «защищающие» объятия.

Чтобы не видеть неестественной неподвижности рук де Вера, я перевела взгляд на Марту. Бывшая камеристка забилась в самый угол, как мышь, стараясь буквально врасти в обивку сиденья. В тусклом свете фонаря ее лицо казалось вырезанным из подтаявшего серого воска, а глаза, огромные и пустые то ли от ужаса, то