Ярл для чужеземки - Сур Шамс
Великая Пустошь была мифом. Краем света. Местом, куда не сунется ни один здравомыслящий человек. Говорили, что там умирала магия. Что там бродили твари древнее эльфов и людей. Что это — конец всего.
Но для него это звучало как спасение. Если магия умирала там, значит, и её связь с камнем могла ослабнуть. Или хотя бы маг не смог бы их там найти. Это был отчаянный шаг в никуда. Последняя ставка проигрывающего игрока.
Он ждал её ответа, затаив дыхание. Боялся, что она сломается. Боялся, что откажется. Боялся, что этот крошечный огонёк надежды, что теплился в его груди, погаснет, оставив лишь пепел. Он был готов нести этот груз за двоих, но он не мог заставить её. Не после всего.
Девять дней.
Девять дней, которые слились в одно бесконечное, монотонное полотно из боли, холода и однообразного, леденящего душу пейзажа. Великая Пустошь оказалась не раскаленными песками, о которых я читала в книгах. Это было нечто иное, куда более страшное в своем безмолвном равнодушии.
Бескрайняя, мертвая тундра. Плоская, как стол, до самого горизонта, где серое небо сливалось с белой землей в сплошную матовую пелену. Здесь не пели птицы, не шумели деревья, не бегали звери. Здесь был только ветер. Он гулял по этой плоской равнине беспрепятственно, выдувая из души все мысли, все надежды, оставляя лишь одно — инстинктивное, животное желание двигаться вперед и не останавливаться. Остановиться — значит замерзнуть. Значит позволить этому ледяному дыханию выдуть из тебя последнее тепло.
Мы шли, укутанные во всё, что у нас было, но холод проникал сквозь любую одежду, впиваясь в кости острыми иглами. Лица обветрились, губы потрескались. Дышать было больно — морозный воздух обжигал легкие. Под ногами хрустел не снег, а какая-то жесткая, ледяная крупа, перемешанная с камнями. Никаких признаков жизни. Никаких следов. Только камень и лед. Вечность, застывшая в одном безрадостном мгновении.
И тишина. Такая оглушительная, что в ушах начинало звенеть. Здесь не просто не было людей. Здесь, казалось, не было даже духов. Место, где сама природа забыла, как быть живой.
Я то и дело запускала руку в карман, касаясь камня. Он был теплым, как всегда, но эта теплота стала другой. Ровной, пассивной, сонной. Такое ощущение, что из него выкачали всю энергию, всю ту дикую, пульсирующую силу, что вырвалась наружу в болотах. Он был просто гладким, теплым грузиком. Магия здесь и правда затухала, как свеча без кислорода. И от этого становилось еще страшнее. Если его сила, моя единственная защита, иссякала здесь, то что оставалось нам? Двум жалким червячкам на бескрайнем, безразличном камне вселенной.
Мы питались скудными припасами из мешка Асы, растягивая их насколько это было возможно. Каждый кусок вяленого мяса, каждую крошку хлеба мы делили пополам. Вода в бурдюке замерзала, и приходилось откалывать лед и греть его за пазухой, чтобы сделать глоток.
На девятый день, казалось, даже время застыло. Мы шли, опустив головы, подставив спины ледяному ветру, уже почти не надеясь ни на что. Я уже начала верить, что мы просто будем идти так вечно, пока не превратимся в два ледяных изваяния, которые ветер занесет снегом.
И вдруг Торвин, шедший впереди, как всегда, замер. Не просто остановился перевести дух, а встал как вкопанный, его спина выпрямилась, а голова резко опустилась, уставившись под ноги.
Я, с трудом преодолевая порыв ветра, подошла к нему, думая, что он нашел какой-то след, хоть какую-то зацепку. Но он не смотрел на снег. Он смотрел на камень.
Не на тот, что у меня в кармане. На другой. Он торчал из-под тонкого слоя нанесенного ветром снега, неестественно ровный, явно обработанный рукой человека. Торвин медленно, почти ритуально, расчистил снег рукой.
Камень был темным, базальтовым. И на его отполированной ветрами поверхности был высечен знак. Четкий, глубокий, выполненный с невероятным мастерством.
Мое сердце пропустило удар. Я узнала этот знак. Он был таким же, как тот, что я видела в книге мага, в его походной лаборатории. Сложное, геометрическое переплетение линий, напоминающее одновременно и кристаллическую решетку, и магический круг. Символ арканита.
Мы не были первыми. Кто-то был здесь. Кто-то, кто знал об арканите. Кто-то, кто прошел этой гибельной дорогой до нас и оставил свой знак. Зачем? Предупреждение? Указатель? Насмешка?
Торвин медленно поднял на меня глаза. Его лицо, обветренное и покрытое инеем, было искажено не усталостью, а глубинным, леденящим душу изумлением. Его губы, потрескавшиеся от холода, с трудом выдохнули хриплый, почти неслышный шепот, который ветер едва не унес в бескрайнюю пустоту:
— Мы не первые здесь.
Глава 27
Девять дней скитаний по белому аду не прошли даром. Глаза, привыкшие к ослепительной монотонности снежной равнины, почти не заметили неестественный изгиб скалы, припорошенный свежей ледяной лавиной. Но Торвин, чьи инстинкты следопыта были обострены до предела, замер. Не просто так ветер намел здесь такой идеальный, покатый сугроб. Что-то было не так.
Он молча принялся раскапывать снег руками, уже обмороженными и кровоточащими. Я, не понимая, но чувствуя его решимость, присоединилась. Ледяная крошка больно впивалась в кожу, но мы копали, пока пальцы не онемели окончательно. И тогда под слоем снега и наледи показалось нечто, от чего дыхание перехватило. Не природная расщелина. Искусственный срез. Портал, обрамленный тем же черным базальтом, что и камень со знаком. Вход, тщательно скрытый и запечатанный стихией.
Разобрав завал, мы протиснулись внутрь. И замерли.
Это была не пещера. Это был зал. Огромный, величественный, вырубленный в самой скале с нечеловеческим мастерством. Воздух внутри был сухим и мертвым, пахнущим озоном и древней пылью. Сводчатый потолок терялся в темноте где-то на недосягаемой высоте. Но самое потрясающее были стены.
Они были покрыты фресками. Не грубыми наскальными рисунками дикарей, а сложнейшими, тончайшими изображениями, выполненными с помощью техники, немыслимой для этого мира. Люди в облегающих, блестящих одеждах, похожих на металл и кожу, летали на кораблях, выточенных из чистого света. Они сражались с сонмами ужасающих существ, сплетенных из тьмы и теней. Энергетические лучи, кристаллы, сложные механизмы — все это было изображено с фотографической точностью. История великой войны, о которой не знало ни одно предание Ванагарда.
И в центре этого зала, на массивном каменном постаменте, покоилось Оно.
Гигантский кристалл арканита. Не грубый самородок, а идеально отполированный, ограненный в сложную многогранную форму. Он был абсолютно черным, и казалось, вбирал в себя скудный свет, идущий от
