Ярл для чужеземки - Сур Шамс

я повернулась к Торвину. Он уже высвободился из остатков сети, его руки были в ожогах от тлеющих веревок. Он стоял на колене, опираясь на топор, и смотрел на меня. И в его глазах... в его глазах не было того ужаса, что был у наемников. Не было отвращения. Был шок. Глубокий, всесокрушающий шок. И тяжелое, медленное понимание, которое ложилось на его плечи новым, невыносимым грузом.

Он медленно поднялся, его взгляд не отрывался от меня. Он видел кровь, сочащуюся из моей раны, видел мою дрожь, мой страх. И он видел то, что я сделала.

— Теперь я знаю, — его голос был тихим, хриплым от напряжения, но слова падали, как камни, — почему маг хочет тебя.

Он сделал шаг ко мне, не как к чудовищу, а как к раненому, испуганному существу, но его глаза были полны этой новой, ужасающей истины.

— Ты не просто ключ, — он выдохнул, и в его голосе прозвучала почти что жалость. — Ты оружие.

Эти слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. Они были страшнее любого обвинения в колдовстве. Ключ можно спрятать, потерять, сломать. Оружие... оружие существует для одного. И его всегда будут искать, чтобы использовать.

Я посмотрела на свои руки, целые и невредимые, и впервые по-настоящему испугалась не за свою жизнь, а самой себя.

Торвин смотрел на нее, и его мир переворачивался с ног на голову. Он видел ее хрупкость, ее страх, ее человечность. Но он только что видел и другое. Холодную, абсолютную силу, не знающую пощады. Она не колдовала, не шептала заклинания. Она стала проводником. Живым очагом, через который прошла энергия, способная обратить плоть в пепел.

Его собственный страх перед ней был иным. Не страхом быть уничтоженным. А страхом понять, что та, кого он взялся защищать, в чьей слабости он был так уверен, обладает силой, перед которой меркнет все, что он знал. Силой, которая может смести целые армии. Или уничтожить друзей, если выйдет из-под контроля.

Он видел, как она смотрит на свои руки, ищу на них следы порчи, и понимал ее ужас. Она боялась не его, не наемников. Она боялась того, что живет внутри нее. И этот страх делал ее еще более уязвимой и... опасной. Потому что испуганное оружие непредсказуемо.

Его мысли лихорадочно работали. Маг. Его настойчивость. Его готовность стереть с лица земли целый клан. Теперь все обретало новый, жуткий смысл. Он искал не просто артефакт. Он искал живое оружие. И он почти заполучил ее.

Торвин подошел к ней, осторожно, как подходят к дикому, раненому зверю, который может и укусить, и нуждается в помощи.

— Твое плечо, — сказал он глухо, избегая пока что ее взгляда. — Надо перевязать.

Но в его голове уже звучали другие слова, обращенные к самому себе: «Как мне защитить тебя от всего мира... и весь мир — от тебя?»

Тишина, пришедшая на смену хаосу, была густой и тяжёлой, как болотная вода. Воздух всё ещё пах гарью и горелой плотью, смешиваясь с уже знакомым запахом тлена и влаги. Мы остались одни. Словно весь мир, за исключением нас двоих, растворился в этом белёсом тумане, похоронив вместе с собой следы недавней схватки.

Я сидела на склизком валуне, сгребшая в комок, стараясь не шевелиться. Боль в плече была живой и яростной, каждый вздох отзывался в ране острым, пронзительным ножом. Но она была ничто по сравнению с холодной пустотой внутри. С тем, что я натворила. С тем, чем я стала.

Торвин молча копался в мешке Асы, доставая чистые, хоть и грубые, тряпки и небольшую кожаную флягу с чем-то крепко пахнущим. Он не смотрел на меня. Его движения были точными, выверенными, но в них не было привычной уверенности. Была какая-то отстранённость, будто он выполнял обязанность, мыслями находясь где-то очень далеко.

Он подошёл, и я зажмурилась, готовясь к новой боли. Его пальцы, грубые и шершавые, касались кожи с неожиданной осторожностью. Он промыл рану жидкостью из фляги — она жгла как огонь, заставляя меня вскрикнуть и вцепиться в камень под собой, — а затем туго перевязал её, останавливая кровь. Всё это — в гнетущем молчании. Только его тяжёлое дыхание и мои сдавленные всхлипы нарушали тишину болот.

Когда он закончил, он не отошёл. Он остался сидеть на корточках передо мной, его взгляд уставленным в грязь у наших ног. Казалось, он собирался с мыслями, с силами, чтобы произнести что-то очень важное.

— Мы не можем идти на юг, — наконец произнёс он, и его голос был низким, лишённым всяких эмоций. — Он ждёт там тебя. Чтобы использовать.

Он поднял на меня глаза, и в них я увидела не страх, не отвращение, а усталую, выстраданную решимость.

— Мы должны идти туда, откуда никто не ждет, — продолжил он. — Где нас не станут искать. Ни он. Ни свои.

Он медленно выпрямился и повернулся, указывая рукой не на юг, откуда мы пришли, и не на север, к его бывшим землям. Он указал на восток. Туда, где туман сгущался до непроглядной стены, а карта в хижине отшельника была пуста, не тронута ничьей рукой.

— В Великую Пустошь, — произнёс он это слово с какой-то странной торжественностью, словно клятву. — Где нет ни магии, ни людей. Где камни молчат, а ветер выдувает саму память. Где, может быть... его сила не действует.

Его слова повисли в воздухе, полные безысходности и единственной, призрачной надежды. Он предлагал бежать не просто от врага. Он предлагал бежать от всего мира. Отправиться в место, которого нет на картах, о котором ходят лишь пугающие слухи. Место, где, возможно, не будет действовать не только сила мага, но и та странная сила, что жила во мне.

Он смотрел на меня, и в его взгляде я наконец увидела то, чего так боялась — вопрос. Не требование. Не приказ. Просьбу. Согласия. Он предлагал мне выбор. Последний выбор, который у нас оставался.

И в этой тишине, под его тяжёлым взглядом, под аккомпанемент собственного стучащего сердца, я понимала, что другого пути у нас действительно не было.

Он видел её страх. Видел, как она сжимается от боли, как её глаза расширяются при виде того, что она способна творить. Он видел в ней не оружие, а испуганного человека, на которого взвалили неподъёмный, чудовищный груз.

И его собственная боль, боль от предательства, от потери дома, отступала на второй план перед одной простой мыслью: её нужно спасти. Не клан. Не земли. Её. От мага. От самой