Ярл для чужеземки - Сур Шамс

пытаясь достать ускользающих призраков, один из них, более хитрый, уже зашел сбоку. Он не целился из арбалета. В его руках была сложенная сеть.

Мгновение — и он метнул ее. Свинцовые грузила по краям со зловещим шелестом развернули сеть в воздухе, и она набросилась на Торвина, опутав его с головой, спутав руки, зацепившись за лезвие топора. Он рухнул в грязь с глухим стоном, бешено пытаясь высвободиться, но сеть лишь туже затягивалась, сковывая каждое движение.

Из тумана вышел тот самый наемник, что стрелял дымовой ампулой. Главарь. Он медленно приблизился, его шаги были бесшумными по мягкой земле. В его руке блеснул изогнутый, как коготь хищной птицы, кинжал. Он остановился над поверженным Торвином, который, задыхаясь, все еще пытался вырваться.

— Прости, ярл, — произнес наемник голосом, лишенным всяких эмоций. — Тебя слишком дорого оценили.

Его рука с кинжалом занеслась для точного, смертельного удара в единственное незащищенное место — шею.

И я бросилась. Без мысли. Без плана. Просто крикнула что-то нечленораздельное, отчаянное, и оказалась между ними, заслоняя Торвина своим телом, глядя в холодные, безразличные глаза убийцы.

* * *

Время замедлилось, растянулось, как резина, готовое лопнуть. Я видела, как холодный, отполированный металл кинжала описывает короткую, безжалостную дугу. Видела пустые, профессиональные глаза наемника, уже видящего свою выполненную работу. Слышала хриплый, полный бессильной ярости стон Торвина из-под сети у своих ног.

Мыслей не было. Была только плоть, кости и инстинкт, кричавший «закрой его!». Я бросилась вперед, подставив себя под удар.

Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение сильного, оглушающего толчка в плечо, словно меня ударили кузнечным молотом. Я услышала неприятный, скрежещущий звук — металл о камень. Мой камень, лежащий в кармане прямо над сердцем, взорвался ослепляющим всплеском тепла. Он не смог полностью поглотить удар — кинжал был слишком быстрым, слишком физическим. Но он отвел его. Острое лезвие, должно быть пронзившее меня насквозь, лишь скользнуло по ребру, рассекая кожу и мышцы, но не добираясь до чего-то жизненно важного.

Но боль... О, боги, боль была адской. Острая, жгучая, пронзительная. Она вырвала из горла не крик, а беззвучный стон. Из раны хлынула горячая кровь, заливая руку и бок. Мир поплыл перед глазами.

И в этот миг что-то внутри меня перещелкнуло. Моя собственная ярость — от боли, от страха, от беспомощности — столкнулась с чем-то другим. С диким, первобытным воплем камня. Он чувствовал мою боль как свою. Он чувствовал угрозу. И его ответ был мгновенным и яростным.

Моя собственная рука, та, что не была прижата к ране, взметнулась вверх сама собой, движимая не моей волей, а этой единой, сплавленной яростью. Пальцы впились в руку наемника, все еще сжимающую рукоять кинжала. Я не просто схватила ее. Я впилась ногтями в плоть, чувствуя под ними кожу и мускулы.

И тогда камень взорвался.

Это не было похоже на поглощение дыма. Это был выброс. Ослепительная, фиолетовая молния вырвалась из моей груди, из того места, где лежал камень, и ударила прямо в того, кого я касалась. Она была беззвучной и абсолютной.

Наемник не успел даже вскрикнуть от удивления. Его отбросило назад, как тряпичную куклу, сброшенную с утеса. Он пролетел несколько метров и рухнул в черную болотную жижу, и от него тут же повалил густой, едкий дым.

Он не кричал. Он завывал. Дико, нечеловечески, от боли, которую невозможно было вынести. Его рука, та самая, что держала кинжал, которую я схватила, была... уничтожена. Она почернела и обуглилась до локтя, словно ее на несколько часов сунули в кузнечный горн. От пальцев остались лишь черные, обгорелые пеньки. От кинжала на земле лежала лужица расплавленного металла.

Его вой резко оборвался. Он потерял сознание или умер — я не знала. Не могла знать.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Даже болота замерли. Туман, казалось, перестал двигаться. Двое других наемников, готовившихся добить Торвина, застыли на месте с открытыми ртами, глядя то на своего обугленного товарища, то на меня. Их профессиональная холодность испарилась, уступив место чистому, животному ужасу.

Я стояла, тяжело дыша, все еще сжимая своей окровавленной рукой его обгоревшую конечность. Боль в плече пульсировала с каждым ударом сердца, но я почти не чувствовала ее. Все мое существо было заполнено странной, пугающей пустотой после того выброса и леденящим ужасом от того, что я только что сделала. Я посмотрела на свою руку, на почерневшую плоть под ногтями, и меня затрясло.

Торвин под сетью перестал бороться. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было страха. Было шок. И ужас. И какое-то новое, глубокое, непонятное понимание.

Глава 26

Дрожь пронзила всё тело, мелкая, неконтролируемая, будто в лихорадке. Я стояла над телом наемника, вернее, над тем, что от него осталось, и не могла пошевелить ни одной мышцей. В носу стоял едкий, сладковатый запах горелого мяса и волос, смешанный с болотной вонью. Моя ладонь, все еще сжатая в кулак, будто онемела, сохраняя форму когтей, впившихся в его руку. Но кожи и плоти под ногтями уже не было — только черный, крошащийся пепел.

Я чувствовала это до сих пор. Не боль, не усталость. Чужую силу. Ту самую, холодную, всепоглощающую пустоту, что рванулась из камня наружу. Она прошла сквозь меня, как ток по проводу, использовала мое тело, мою ярость, мою боль как проводник. И часть этой разрухи осталась во мне. Пустота. Голод.

Медленно, преодолевая оцепенение, я разжала пальцы и подняла руки перед лицом. Они были целы. Не обугленные, не изуродованные. Только испачканы кровью и сажей, дрожащие от напряжения. Как эти руки, способные на такое? Как это тело, знакомое до каждой родинки, могло стать вместилищем чего-то настолько чудовищного?

Подняла взгляд. Двое оставшихся наемников пятились назад, их лица, обычно такие бесстрастные, исказил первобытный ужас. Они смотрели на меня не как на женщину, не как на цель. Они смотрели на меня как на стихийное бедствие. Как на что-то непостижимое и абсолютно враждебное их пониманию мира.

— Ведьма... — хриплый, захлебывающийся шепот донесся от того, что осталось от их главаря. Он был без сознания, но его горло, обугленное и пузырящееся, издало этот звук. Проклятие. Приговор.

Этого было достаточно. Их боевой дух, выкованный из дисциплины и золота, треснул и рассыпался в прах. Они не бросились мстить. Они развернулись и бежали. Бежали, спотыкаясь о кочки, растворяясь в молочной пелене тумана, оставляя своего товарища на произвол судьбы. Охота закончилась. Охотники стали дичью.

И тогда