Пленница судьбы - Элиан Вайс

Но она слышала. Через их магическую связь, через пространство, через сам воздух, через ее сон. Она чувствовала его любовь каждой клеточкой своего существа.

И во сне она, не просыпаясь, улыбнулась.

Глава 10

Следующие две недели были похожи на сон. Не на тот липкий, удушливый кошмар, что терзал Арию в первые ночи во дворце — когда каждый скрип половиц казался шагами палача, а каждая тень в углу шептала о проклятии. Нет. Этот сон был другим — теплым, золотистым, сотканным из невесомого света и терпкого запаха его магии. Он окутывал ее, как кокон, отрезая от реальности, где существовали долг, корона, угрозы войны и ледяной ужас перед будущим. В этом пузыре, хрустальном и звенящем от напряжения, были только они двое. Только их дыхание, их кожа, их голоса, сливающиеся в темноте.

Он приходил каждую ночь. Без исключений. Иногда — как ураган, врываясь в ее покои без стука, с горящими алым глазами, в которых плясало пламя неутоленной, почти звериной жажды. Он не давал ей времени ни на вздох, ни на слово — просто прижимал к стене у самого порога, срывая одежду с глухим треском ткани, заглушая ее удивленный вскрик жадным, требовательным поцелуем. В такие ночи он был не королем — он был стихией. Дикой, необузданной, требующей полной капитуляции. Он брал ее жадно, исступленно, до искр из глаз и сорванного шепота, до дрожи в коленях и багровых следов от его пальцев на бедрах, которые Ария наутро разглядывала в зеркале с тайным, стыдным трепетом, закусывая губу.

А иногда он приходил другим. Тихим, словно тень. Почти призрачным. Ария просыпалась посреди ночи не от шума, а от ощущения — от легчайшего, невесомого прикосновения к своей щеке. Он сидел на краю постели, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора, но глаза… в глазах горела такая незащищенная, обнаженная тоска, что у нее перехватывало горло. В такие ночи не было дикой страсти. Он укладывал ее обратно, обвивая руками, словно двумя стальными, но невероятно бережными крыльями, и целовал — нежно, мучительно-сладко. В веки, в висок, в ямочку над ключицей, в изгиб плеча. Он целовал ее до тех пор, пока она не засыпала, слушая ровный, убаюкивающий стук его сердца. И самое главное — ни разу, ни единого гребаного раза за все эти четырнадцать ночей он не произнес роковую фразу: «Это твой долг». Слова, которые уничтожили бы всё волшебство. Он ни разу не напомнил, зачем она здесь, какова цена ее золотой цепи и золотой сделки.

Ария проснулась однажды утром и поняла: она счастлива. Это осознание ударило под дых, выбив из легких весь воздух.

Это было странное, почти чужеродное чувство — как будто внутри, прямо в центре груди, разлился жидкий солнечный свет. Он не имел никакого отношения к магии, которой был пропитан каждый камень этого дворца. Он был только ее. Человеческий, хрупкий, настоящий. Она лежала в его кровати — которая за последнюю неделю безмолвно стала их кроватью, потому что Ария больше не возвращалась в свои покои на ночь, — и смотрела сквозь полуопущенные ресницы, как солнечный свет настырно пробивается сквозь тяжелые, пыльные портьеры из черного бархата. Даркейн ушел на рассвете. Она смутно помнила это сквозь сон — сухое, почти невесомое прикосновение его губ к ее лбу. Он что-то прошептал, кажется, «жди вечером», и исчез, растворился в предрассветных сумерках, как и подобает Темному королю, у которого были дела: совет, послы, подавление очередного заговора или что там еще входило в его бесконечный список обязанностей.

Ария потянулась. Медленно, лениво, до хруста в суставах. Тело отозвалось знакомой, пьянящей ломотой. Приятная боль внизу живота, словно напоминание о том, как глубоко он был в ней ночью. На бедрах расцветали синяки — точные отпечатки его длинных, аристократических пальцев, словно клеймо, которое ей нравилось носить. На шее, чуть выше яремной впадины, багровел засос, который она даже не пыталась спрятать за кружевным воротником. Пусть видят. Плевать.

И в этот самый момент — в этом ленивом, кошачьем потягивании, наполненном негаснущим жаром прошедшей ночи, — она почувствовала ЭТО.

Рука замерла на полпути. Пальцы, только что сжимавшие край шелковой простыни, судорожно вцепились в ткань. Что-то изменилось. Не магия. Не физическое тело, которое она знала вдоль и поперек. Нет, это было глубже. Под кожей. Под мышцами. Под самым сердцем, которое вдруг забилось с утроенной силой, разгоняя по венам ледяную, паническую волну адреналина. Там, в самой сокровенной глубине, в теплой темноте ее утробы, зарождалось новое ощущение. Тонкое, эфемерное, как первый луч солнца на рассвете после полярной ночи. Чужеродное, но при этом — абсолютно родное. Тихая, неслышная пульсация иной жизни.

Ария замерла, обратившись в статую. Ее рука, повинуясь инстинкту, скользнула вниз и прижалась к плоскому животу. Ладонь легла на прохладную кожу, словно пытаясь уловить этот немыслимый сигнал изнутри.

— Нет… — выдохнула она в звенящую тишину спальни, и ее собственный голос показался ей чужим, севшим. Слова застревали в пересохшем горле, царапая его острыми гранями подступающей истерики. — Не может быть так быстро. Это невозможно.

Но она лгала себе. Еще как могло. Потому что это было неизбежно.

В голове, словно разбуженный зверь, заметался лихорадочный подсчет. Она считала недели с точностью до часа, прокручивая в памяти каждую ночь, каждую вспышку их ненасытной, темной страсти. Считала ночи. Считала каждый чертов раз, когда он входил в нее, изливаясь горячим семенем глубоко внутрь, оставляя там частицу своей тьмы, своей магии, своего бессмертного проклятия. Срок был не просто правильный — он был идеальный, выверенный биологией и магией до миллиметра. Симптомы, которые она замечала последние дни, но гнала от себя, приписывая усталости, — легкая тошнота по утрам, обострившийся до предела нюх, эта странная, всепоглощающая истома в теле — всё совпадало, складываясь в одну безжалостную картину.

Она была беременна.

Ария резко села на кровати, прямая, как струна. Смятые простыни сползли, обнажая грудь со следами его ночных поцелуев. Ладонь по-прежнему была припаяна к животу. Она чувствовала, как к горлу подкатывает тугой, удушливый комок, мешающий дышать. Это не была радость. Это был чистейший, концентрированный ужас, смешанный с предательской, разрывающей душу пополам нежностью.

Ведь это должно было стать ее триумфом. Ее освобождением. Ее целью. Всё, ради чего она продала свою жизнь — родить наследника, произвести на свет маленького принца или принцессу с глазами цвета запекшейся крови, получить условленное золото и убраться из этого проклятого дворца, забыв его,