Пленница судьбы - Элиан Вайс

и не получать. Она заставит его гореть так же, как горела она. Если он отталкивает ее, боясь привязаться, боясь, что близость сделает его слабым, — она докажет ему, что привязанность не слабость. Что чувства — это не цепи, а крылья. Если он думает, что власть всегда за ним, что он — темный король, повелевающий пеплом и кровью, а она — лишь игрушка в его руках, — она перевернет эту игру. Она перепишет правила так, что он не узнает собственную партию.

На третью ночь она действовала.

Мира ушла спать час назад, тихо притворив за собой дверь, предварительно заварив для госпожи успокаивающий чай, который так и остался нетронутым на столике. Стражники в коридоре сменились на рассвете — Ария выучила их график до мельчайших деталей, она знала каждый их шаг, каждый поворот головы, каждый момент, когда внимание притуплялось. В этот час дворец затихал полностью — даже слуги, даже повара, даже вездесущие тени, что следили за каждым ее движением, отсыпались перед новым днем. Идеальное время. Время, когда хищник дремлет, а добыча может стать охотником.

Она выскользнула из своих покоев босиком. Пол был холодным — камень обжигал ступни ледяным дыханием, но Ария даже не вздрогнула. Холод отрезвлял, холод не давал страху выползти из темных углов души. Она была в тонкой ночной рубашке — той самой, которую он любил срывать с нее жадными, нетерпеливыми движениями. Белый шелк струился по телу, подчеркивая каждый изгиб, каждый контур. Но под рубашкой ничего не было — ни белья, ни кружев, ни стеснения, ни страха. Только она сама — обнаженная, решительная, готовая ко всему. Ее волосы, распущенные по плечам, касались поясницы, шелковистые и тяжелые.

Коридоры тонули в полумраке. Высокие стрельчатые окна пропускали лунный свет, и он лился на каменный пол серебряными каскадами, отбрасывая длинные, причудливые тени. Ария шла по этим лунным дорожкам, как по реке, — бесшумно, плавно, почти не касаясь ступнями холодных плит, будто скользила над полом. Ее дыхание было ровным, но сердце колотилось где-то в горле, гулкое и частое. Она не знала, что скажет, не знала, что сделает. У нее не было плана — только цель. И эта цель пульсировала в крови, тянула вперед, как невидимый компас.

Она знала, где его покои. Видела однажды, когда стражники вели ее мимо, — тяжелые черные двери, украшенные драконом, выкованным из стали, с рубиновыми глазами, которые, казалось, следили за каждым, кто осмеливался приблизиться. Тогда, в тот первый раз, она содрогнулась от мысли, что когда-нибудь войдет туда — в логово зверя, в сердце тьмы. Сегодня она шла сама. Ступни несли ее вперед уверенно и непреклонно, как будто ноги знали дорогу лучше, чем разум.

Стражников у дверей не было. Даркейн не любил, чтобы ему прислуживали даже в охране, — он доверял только своей магии, древней и всесильной. Эта магия опутывала дверь, как черная паутина, — живая, пульсирующая, переливающаяся алыми и фиолетовыми искрами. Она шипела и потрескивала, когда Ария подошла ближе, предупреждая, отпугивая, угрожая. Любой другой отступил бы. Любой другой уже обратился бы в пепел. Но Ария не была «любой другой».

Она подняла руку и коснулась паутины кончиками пальцев.

Магия вздрогнула — и узнала. Паутина замерцала, заколебалась, как вода, в которую бросили камень. Узнала свою — ту самую, что текла в крови Арии с того дня, как Даркейн поставил на ней свою метку, вплел свою суть в ее естество. Черные нити расступились, как живые щупальца, нехотя, с тихим шипением, признавая в ней часть себя, часть хозяина. Дверь открылась беззвучно, будто ее толкнула невидимая рука, и Ария шагнула внутрь. В логово зверя. В его святая святых.

Покои Даркейна были огромными. Такими же темными, как и он сам, как его душа, как его прошлое. Стены из черного камня, гладкого и холодного, как зеркало ночи, отражали дрожащий свет. Тяжелые портьеры из бархата цвета запекшейся крови закрывали окна, не пропуская ни луча. Воздух был густым от запаха дыма, горячего воска и чего-то еще — терпкого, мускусного, его запаха. Камин, огромный, в полстены, догорал — угли мерцали алыми и оранжевыми огоньками, отбрасывая на пол пляшущие тени, которые казались живыми существами. Кровать — исполинская, с балдахином из черного бархата, расшитого серебряными нитями, — стояла в глубине комнаты, и на ней были скомканные простыни, сбитая подушка, вмятина от головы, говорившая о том, что хозяин не спал, а ворочался в постели, мучимый демонами. Но его там не было.

Пройдя несколько шагов и всмотревшись в темноту, она заметила его. Он сидел в высоком кресле у камина, спиной к ней, не двигаясь. Широкие плечи, обтянутые тонкой белой рубашкой, были напряжены до предела — каждый мускул, каждый позвонок выделялся под тканью, как натянутая тетива. Волосы, черные, как вороново крыло, были растрепаны, словно он снова и снова запускал в них пальцы. Рубашка расстегнута почти до пояса, открывая полосу смуглой кожи и выступающие мышцы. В правой руке он держал тяжелый хрустальный бокал с чем-то темным, густым, — вином или кровью, Ария не могла разобрать в этом дрожащем полумраке. Жидкость почти не плескалась, настолько крепко он сжимал бокал.

Он знал, что она здесь. Конечно, знал — магия внутри нее пульсировала, вторя ритму его сердца, гулкому и тяжелому. Связь, их незримая пуповина, не могла лгать, не могла молчать. Он не обернулся, не шевельнулся. Просто ждал. И его ожидание было тяжелее любой угрозы.

Ария сделала шаг. Второй. Третий. Ее босые ступни ступали по холодному каменному полу почти беззвучно, только легкий шорох шелка нарушал тишину. Она подошла к нему со спины, бесшумно, как призрак, как сон, и, замерев на мгновение, положила руки на его плечи. Ее ладони легли на твердые, каменно-напряженные мышцы — и она физически ощутила, как он весь подобрался, как каждая его клетка зазвенела от напряжения. Его тело на мгновение стало монолитом, а затем задрожало едва заметной, внутренней дрожью, которую он не мог контролировать.

— Что ты делаешь здесь? — спросил он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал ровно, даже скучающе, как у короля, обращающегося к слуге, но Ария чувствовала через их связь совсем другое. Внутри него бушевал шторм. Ярость, страх, дикое, безудержное желание — все это смешалось в тугой узел, вибрирующий и готовый разорваться в любую секунду.

— То, что ты боишься сделать сам, — ответила она, и ее собственный голос показался ей чужим — таким же низким, бархатным, полным скрытой силы. Она провела пальцами по его плечам, по крепкой шее, по затылку,