Ярл для чужеземки - Сур Шамс

— Ты сказала, что видишь скрытое, — произнес он тихо, так, чтобы слышала только я. Его слова были лишены всякой эмоции, они были констатацией факта, из которого вытекало страшное следствие.

Он кивнул в сторону, где за частоколом должны были появиться «гости».

— Эти волки притворяются друзьями, но замышляют недоброе. Их слова будут сладки, как мед, а намерения — остры, как кинжал.

Он сделал паузу, давая мне осознать тяжесть своих слов.

— Ты будешь на пиру. Смотри в оба. Слушай. — Его глаза впились в меня, требуя, а не прося. — Если ты действительно провидица, ты узнаешь обман за их улыбками.

И тогда он произнес последнюю фразу, от которой кровь застыла в жилах. Его голос не дрогнул ни на йоту, но в нем прозвучала ледяная, безжалостная правда:

— Если нет... им будет приятно получить тебя в качестве подарка.

Он развернулся и ушел, оставив меня стоять посреди суеты с единственной мыслью в голове: провал означал не просто изгнание. Он означал предательство и участь вещи, разменной монеты в чужих политических играх.

* * *

Торвин вышел из дома Эйрика, и холодный вечерний воздух обжег ему легкие. Его мысли работали с холодной, безжалостной скоростью. Визит Волков был вызовом. Проверкой на прочность. И у него появился новый, неожиданный инструмент. Дикий, непредсказуемый, но инструмент.

Ее «дар» был опасной игрой. Он мог либо укрепить его позиции неслыханным образом, либо разрушить все в прах. Статус подарка для враждебного клана был не пустой угрозой. Если она окажется шарлатанкой, ее гибель будет быстрой и послужит уроком другим. А если нет... если она действительно сможет увидеть заговор за улыбками...

Он сжал кулаки. Он ненавидел ставить на неизвестность. Ненавидел чувствовать, что судьба его клана зависит от испуганной девчонки с огромными глазами. Но другого выхода не было. Нужно было использовать любую возможность, любое оружие.

Глава 7

Пир гудел, как растревоженный улей. Длинный дом был полон людьми, дымом от очага и густым, тяжелым запахом жареного мяса, хмельного меда и человеческого пота. Сидела на почетном месте, рядом с Торвином, и чувствовала себя диковинным зверем в клетке, которого выставили на всеобщее обозрение. Каждый взгляд, брошенный в мою сторону, был колючим, полным любопытства, зависти и страха. Шепоток, который я вызывала, был почти физически ощутим.

Не понимала и половины громких, развязных речей гостей из клана Горного Волка. Их язык был еще более грубым и гортанным, насыщенным непонятными шутками и намеками. Но слова были не так важны. Важнее было то, что происходило под ними. Язык телодвижений.

Глава чужаков, ярл Ульфрик, был полной противоположностью Торвину. Дородный, с громким голосом и широкой ухмылкой, которая никогда не достигала его глаз. Он много говорил о мире, о дружбе, о процветании, поднимая тяжелую резную кружку за кружкой. Но его глаза, маленькие и блестящие, как у свиньи, постоянно метались по сторонам. Они скользили по тушам мяса, вынесенным к очагу, оценивающе задерживались на бочках с медом, изучающе осматривали устройство длинного дома, будто ища слабые места в балках. Его взгляд выхватывал лица моих... хозяев? Тюремщиков?.. отмечая стариков, детей, количество крепких, здоровых воинов. Это был взгляд не гостя, а разведчика.

Его воины, сидевшие чуть поодаль, тоже были слишком напряжены для пирушки. Они не расслаблялись, не смеялись от души. Их плечи были сведены, спины — прямыми, а руки то и дело непроизвольно тянулись к поясам, где висело оружие, которого, по правилам гостеприимства, у них быть не должно. Они пили мало, лишь смачивая губы, и их глаза постоянно сканировали зал.

И вот Ульфрик поднялся, разливая вокруг себя улыбки и благосклонность. Он произнес длинный, витиеватый тост, восхваляя мощь клана Снежного Медведя и мудрость его ярла. Потом его голос стал сладким, почти медовым.

— Чтобы скрепить наш союз навеки, — провозгласил он, и зал затих, — я предлагаю породниться нашим кланам! Пусть моя дочь, светловолосая Ингигерд, станет женой твоей, Торвин! Пусть наши дети правят вместе!

В зале повисло ошеломленное молчание, а затем взорвалось ропотом — одни были возмущены, другие заинтересованы. Это был ход конем. Щедрое, на первый взгляд, предложение, которое на самом деле было ловушкой.

И в этот самый момент, пока Ульфрик говорил о мире и родстве, мой взгляд упал на его руку, лежавшую на столе. Его правая рука, которая до этого жестикулировала широко и свободно, вдруг сжалась в тугой, белый от напряжения кулак. Пальцы впились в ладонь так, что ногти побелели. Классический, очевидный признак лжи и сдерживаемого нервного напряжения. Он лгал. Вся его речь о мире была обманом.

Сердце заколотилось, ударяя по ребрам. Нужно было предупредить Торвина. Сейчас. Но как? Кричать? Все услышат. Толкнуть его? Это будет оскорблением.

* * *

Торвин слушал предложение Ульфрика с каменным лицом, но внутри все замерло. Этот ход был и гениален, и отвратителен. Отказ был бы воспринят как оскорбление и давал Волкам повод для войны. Согласие означало пустить волка в курятник — его дочь стала бы заложницей и шпионкой в самом сердце его дома.

Его мысли лихорадочно работали, ища выход из ловушки. И в этот момент он почувствовал, как чужеземка, сидевшая рядом, слегка пошевелилась. Он готов был проигнорировать это, но потом ее пальцы, легкие и холодные, коснулись его руки, лежавшей на столе под прикрытием скатерти.

Он чуть не отдернул руку от неожиданности, но вовремя сдержался. Ее прикосновение было нежным, но настойчивым. Она что-то чертила на его коже. Какой-то знак? Букву? Его разум, отточенный в боях, пытался расшифровать это сообщение, в то время как его лицо оставалось абсолютно спокойным, а губы растягивались в вежливой, ничего не значащей улыбке в ответ на сияющую физиономию Ульфрика.

* * *

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже поверх гомона пира. Кулак Ульфрика, сжатый в белом негодовании, был как маяк, кричащий о лжи. Но как донести это до Торвина? Кричать? Невозможно. Жесты? Он не поймет.

И тут взгляд упал на массивный кувшин с медовухой, стоявший между ними. Это был шанс. Притворившись, что поправляю складки платья, наклонилась к нему, будто желая подлить ему больше напитка. Волосы скрыли мое лицо от посторонних глаз, а губы оказались в сантиметре от уха Торвина.

Дыхание перехватило от страха. В голове пронеслись обрывки слов, выученных за эти дни из любопытства и от скуки. Собрала их в кучу, стараясь выстроить хоть сколько-нибудь осмысленную фразу на этом диком, гортанном языке. Шепот получился сдавленным, прерывистым, полным чужих звуков:

— Hann lýgr.