Пышная Света #звездаРунета - Лена Харт
Никакое фото из фитнес-блога с идеальным освещением и фотошопом не могло сравниться с этой первобытной, неприкрытой силой. Его тело создано настоящим трудом, а не тренажёрным залом, и топор с глухим, сочным звуком входит в полено, раскалывая его надвое одним движением. На руках Клима, даже на таком расстоянии, заметны тёмные разводы мазута или земли, и каждая мышца играет под загорелой кожей с отточенной точностью механизма.
Внутри, ниже солнечного сплетения, просыпается тягучий жар, который с голодом не имеет ничего общего, абсолютно неуместный и совершенно неуправляемый.
Он замечает меня, только когда заканчивает с поленом. Выпрямляется и вытирает лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже смазанную полосу. Берёт с пенька рубашку и неспешно накидывает на плечи, даже не пытаясь застегнуть. Полы распахнуты, и майка под ними обрисовывает каждый изгиб его торса.
Кто-нибудь, вызовите полицию.
— Опять ты, — констатирует он вместо приветствия. — Что, уже сломала что-нибудь?
— Здравствуйте, — выдавливаю я, и жар заливает лицо до корней волос. — Я не ломала. Пока. Мне… Зинаида Павловна сказала, что у вас можно… еды попросить. Яйца. Я деньги переведу, когда до связи доберусь.
Климентий смотрит на меня долго, изучающе. Я стою под его взглядом, как под прожектором. Городская фифа в нелепых сапогах пришла клянчить еду.
— Яйца в курятнике, — наконец говорит он и указывает на длинный сарай. — Бери, сколько унесёшь. Если Прохор позволит.
Прохор? Что ещё за Прохор? Охранник? Собака?
— Спасибо, — бормочу я и, ободрённая, направляюсь к курятнику.
Дверь сарая открывается со скрипом, и внутри меня встречает густая смесь запахов старого дерева, пыльного сена и чего-то откровенно животного. Куры, заслышав мои шаги, начинают встревоженно кудахтать, словно обсуждают мою дерзость, а в дальнем углу, в гнёздах из соломы, белеют мои драгоценные трофеи. Яйца. Моё спасение от голодной смерти.
Осторожно, на цыпочках, двигаюсь к цели. Руки уже тянутся к первому, ещё тёплому яйцу.
— Ку-ка-ре-КУУУУ! — крик обрушивается настолько близко и грозно, что я подпрыгиваю, едва не ударяясь головой о низкую балку.
Из тени, как император, выходящий на арену, появляется он. Я так понимаю, Прохор — огромный, рыжий, с переливающимся изумрудной зеленью хвостом и гребнем, налитым кровью. Он больше, чем просто петух. Воплощение пернатой тирании, диктатор курятника. Маленькие злые жёлтые глазки прожигают меня насквозь, будто я лично убила всех его предков и теперь пришла за остальным.
Прохор расправляет крылья, взъерошивает перья на шее и делает шаг в мою сторону. Потом второй.
— Кыш, — неуверенно шепчу.
Петух в ответ издаёт утробное клокотание и делает резкий выпад, целясь клювом в мои резиновые сапоги. Я отскакиваю.
— Так, птичка, давай договоримся, — перехожу на деловой тон. — Мне нужно три, ну, может, четыре яйца для омлета. Тебе жалко, что ли? Я заплачу!
Прохор, очевидно, предпочитает другую валюту. Он снова бросается в атаку, и я понимаю, что переговоры провалены. Выдёргиваю из угла первое, что попадается под руку. Старый веник.
— Я предупреждала!
Начинается сражение, достойное голливудского блокбастера. Я, вооружённая веником, размахиваю им, пытаясь отогнать пернатого агрессора. Прохор, с ловкостью ниндзя, уворачивается от моих неуклюжих ударов и контратакует, взлетая и целясь клювом в самые неожиданные места. Перья летят во все стороны. Куры в панике мечутся по сараю, создавая какофонию истеричного кудахтанья.
— Да что ж ты за демон! — воплю, отступая к выходу.
Срываю с гвоздя эмалированный тазик и выставляю его перед собой щитом. Прохор с размаху бьётся об него, и по курятнику разносится гулкий звон, от которого закладывает уши. Петух на мгновение замирает, ошарашенный собственной неудачей.
Пользуюсь моментом. Делаю отчаянный бросок к гнезду, сгребаю три яйца и прижимаю их к груди, как величайшее сокровище.
Победа близка!
Но на обратном пути нога цепляется за какую-то коряжистую палку. Ноги в огромных сапогах заплетаются. Я взмахиваю руками, пытаясь удержать равновесие, но законы физики неумолимы.
Яйца взлетают в воздух. Описывают красивую, почти поэтичную дугу. И шмякаются на пол, превращаясь в жёлто-белую лужицу с острыми осколками скорлупы.
Прохор издаёт торжествующий клич, от которого дрожат стропила.
Стратегическое отступление!
Вываливаюсь из курятника. Грязная, растрёпанная, с веником в одной руке и бесполезным тазиком в другой. Побеждённая птицей.
Клим стоит там же, у поленницы, прислонившись к ней плечом и скрестив руки на груди. Он не смеётся, что было бы милосердием, а просто смотрит на меня своим спокойным, оценивающим взглядом, в котором читается вся глубина моего позорного падения.
Прохожу мимо него без единого слова, возвращаюсь на свой участок и плюхаюсь на ступеньки крыльца.
Всё, сил больше нет.
Голодная, грязная, униженная козой, а теперь ещё и петухом. Солнце почти село, и вместе с ним угасли мои последние надежды на цивилизацию. Обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лбом.
В Москве сейчас зажигаются огни. Люди сидят в ресторанах, пьют вино, смеются. Листают ленты в телефонах. Строят планы на выходные. А я сижу в тверской глуши, пахну курятником и оплакиваю свою несложившуюся яичницу.
По щеке медленно ползёт слеза. Одна, Но очень горькая.
Время теряет свои очертания. Сумерки сгущаются, окутывая деревню сизой дымкой. Холод пробирается под худи, забирается в огромные резиновые сапоги, ложится на плечи. Я уже готова сдаться и пойти в дом замерзать окончательно, как у калитки мелькает силуэт.
В наступившей темноте я не сразу узнаю Клима.
Он не подходит близко. Не говорит ни слова. Просто ставит на нижнюю ступеньку плетёную корзинку, мгновение мешкает, будто собираясь заговорить, но передумывает. Разворачивается и так же бесшумно уходит, растворяясь в темноте.
Несколько минут я сижу не двигаясь. Смотрю на корзинку, как на неразорвавшуюся бомбу. Насмешка? Компенсация за моральный ущерб?
Любопытство наконец пересиливает страх и осторожность, и я медленно спускаюсь со ступенек, присаживаюсь на корточки и заглядываю внутрь загадочного ящика.
На чистой белой салфетке лежит половина буханки ржаного хлеба с тёмной корочкой в глубоких трещинах, щедро посыпанной мукой. От неё всё ещё исходит едва уловимый жар и густой, насыщенный аромат с кислинкой настоящего деревенского теста, от которого слюна мгновенно наполняет рот. Рядом примостилась стеклянная бутылка с молоком, под крышкой которой отстоялись густые жёлтые сливки, а дюжина идеальных коричневых яиц аккуратно улеглась в мягких углублениях салфетки.
Ни одно не разбито.
Пальцы сами тянутся к хлебу, и я отламываю горбушку. Корочка хрустит под пальцами, мякиш пружинит, а живое ласковое тепло буханки согревает замёрзшие руки, проникает под кожу и разливается по ладоням теплой волной.
Откусываю кусочек и чувствую, как вкус заполняет рот солёной, чуть кисловатой живостью. Настоящий хлеб, от
