Друг семьи - Дин Кунц
Рядом со мной Рафаэль спал, ничуть не потревоженный. Лапы у него дёргались, словно во сне он мчался по Елисейским полям, привлечённый запахом столь же таинственным, сколь и неодолимым. Время от времени хвост его раз двенадцать глухо ударял по матрасу. Я смотрела на него с завистью. Всё, что он успел узнать о зле, составляло лишь крошечную долю того, что знает о нём человечество.
Глава тридцать седьмая
Может быть, вы верите в полосы удачи. Многие умные люди верят, в том числе некоторые математики и многие представители других уважаемых профессий. Есть правдивые истории о картёжниках, которые, сев за блэкджек или встав у стола для крэпса, за шесть, восемь или десять часов выигрывали с таким высоким процентом, что срывали банк в Монте-Карло.
Однако у любой полосы удачи — хорошей или дурной — есть дата окончания, которую невозможно узнать или надёжно предсказать. Я пережила полосу невезения длиной в семнадцать лет. После встречи с Франклином и Лореттой мне восемь лет подряд выпадала наилучшая удача, на какую только может надеяться человек. У меня не было причин думать, что впереди у меня ещё девять счастливых лет — в уравновешивание первых семнадцати злосчастных лет на земле. И в самом деле, если мой сон о младенце и богомоле что-то предвещал, то Капитан Фарнам, величайший творец несчастий в моей жизни, собирался вновь войти в неё скорее раньше, чем позже.
С одиннадцатого июля у оркестра Боба Кросби был перерыв перед возобновлением гастролей в Сан-Диего, и Иззи вернулась в «Брэм» на три дня. Встреча была чудесной, а часто и радостной, но от меня не ускользало, что наши роли по отношению друг к другу меняются. Иззи было двадцать, она была на пять лет младше меня, но, поскольку она уже вышла в большой мир и занималась восхитительными вещами, мне начинало казаться, что я по-прежнему девочка, а она стала женщиной. Герти, личность сильная, вполне могла не уступать сестре; и, наблюдая за их общением, я видела, что и Герти тоже быстро становится женщиной — а может быть, уже стала ею, пока я смотрела в другую сторону. Гарри обладал той красотой, которая всегда придаёт мужчине что-то мальчишеское, но его погружённость в историю и военную историю — то, что у другого мальчика выглядело бы занудством, — придавала ему особую серьёзность. В нём уже легче было увидеть мужчину, которым он станет, чем мальчика, которым он был. Я любила их такими, какими они были прежде, и такими, какими становились, и они любили меня; в эту драгоценную пору нашей жизни мы всё ещё предпочитали общество друг друга любому иному. Мы почти не переставали говорить, разве что чтобы рассмеяться. Это были три лучших дня в моей жизни — ещё и потому, что я понимала: течение времени и различие наших интересов сделают такие дни всё более редкими.
Рано утром в четверг Иззи уехала в Сан-Диего — провести день на репетициях перед пятничным открытием. Я боялась за неё. Ей было двадцать. Она была талантлива. Совсем не дура. Она знала, что такое добро и что такое зло. Она не питала иллюзий насчёт зла; знала, что оно реально, что оно ходит по миру в человеческом обличье, но существует и в форме незримой. Однако здравый, уравновешенный взгляд на действительность и человеческую природу, учитывающий зримое и незримое, ещё не гарантирует безопасности. Намерения у зла столь же ограниченны, как у животного с минимальным разумом, зато его стратегии и тактики так ослепительно разнообразны, что наводят на мысль о гениальности. Даже в таком по сути добром человеке, как Изадора, сердце лукавее всего — ошибки совершаются; последствия приходится выносить.
Когда Иззи уехала, Гарри сразу ушёл к себе — к своим книгам по истории. По-моему, он ещё не думал, чем займётся в жизни. С другой стороны, он верил, что будущее формируется прошлым, что завтрашний день отыскивается во вчерашнем, так что, быть может, он по-своему уже готовился к жизни. Герти попрощалась с сестрой и, прежде чем слёзы, собравшиеся в глазах, успели пролиться, поспешила к себе. Мне не нужно было идти следом, чтобы знать: она сядет прямо за машинку. Скоро клавиши застучат под её шестью быстрыми пальцами. Она была ненасытной читательницей и, хотя книгами одержима была не так, как я, чувствовала в себе неодолимую тягу писать.
Хотя большая часть моей жизни была прожита через романы, уносившие меня туда, куда уродка иначе попасть не могла, я никогда не думала писать художественную прозу. Я читала авторов, которые были нравственными чудовищами и, по-видимому, даже не подозревали об этом. Я боялась, что, открыв в рассказе больше самой себя, чем намеревалась, могу обнаружить, что я чудовище не только телесное. К тому же Капитан Фарнам никогда не дал бы мне пишущую машинку. Если бы во мне обнаружился хоть какой-то дар к сочинительству, это стало бы ключом, способным отпереть цепи рабства.
Герти начала писать двумя годами раньше, в шестнадцать. Все считали это мимолётной прихотью, порождённой романом, который ей понравился. Но она не бросила, а принялась работать с возрастающим увлечением, создавая рассказы и небольшие повести, которые называла «тренировкой перед настоящим делом». Она запрещала кому-либо читать её вещи. В семье считалось священным правилом: если человек требует уединения и это разумно, его требование должно быть удовлетворено. Нарушившего такое обещание приватности приводили перед семейным судом, где его стыдили, позорили и назначали наказание. Я ничего подобного на себе не испытала и не видела, чтобы это происходило с кем-то ещё. Но вскоре после моего появления в «Брэме» Иззи призналась, что нарушила правило в десять лет; переживание оказалось столь унизительным, что ни она, ни её брат с сестрой с тех пор никогда больше не нарушали ничьей просьбы о приватности. Если же просьбы о приватности не было, тогда шпионить было почти что обязательно, — иначе не возникло бы ни Общества Дж. Эдгара Гувера, ни клуба Клайда Томбо.
За неделю до поездки на «Паломар», ещё до приезда Иззи, были четыре дня, когда Герти ела у себя в комнате и выпала из семейной жизни. Её машинка трещала в любое время суток. Когда наконец она появилась, вошла в мою гостиную и рухнула на диван, словно попавшая в беду героиня из немого сериала с Перл Уайт, я спросила, не нашла ли она своё призвание,
