Друг семьи - Дин Кунц

я её узнавала, и всё же она звучала не просто на год старше. Это был голос взрослой женщины. Услышав его, я заскучала по ней ещё мучительнее — не только потому, что она была далеко, но и потому, что меня не было рядом, пока одна Изадора превращалась в другую. Больше всего она радовалась тому, что стала сама себя обеспечивать. Родители по-прежнему присылали ей ежемесячное содержание, но, по фэрчайлдовской традиции, ей необходимо было самой встать на ноги, самой себе доказать свою состоятельность, а не кому-то другому.

Когда подали десерт, домашнее трио завершило своё выступление. Через несколько минут конферансье представил оркестр Боба Кросби. Занавес поднялся, и все четырнадцать музыкантов уже были готовы зажигать. Они начали с «The Big Noise from Winnetka» — одного из своих фирменных номеров. По меньшей мере две тысячи человек хлынули на танцпол, который, как уверяла администрация, мог вместить четыре тысячи пар. Ни музыка, ни танцоры не приводили меня в настоящий восторг — но тут я увидела Иззи и почувствовала, как заколотилось сердце. Рояль стоял слева от оркестра, с Гилом Бауэрсом за клавишами, а Иззи сидела справа от рояля, слева от Боба Кросби. Она выглядела красивой и утончённой — в ней всё ещё легко угадывалась молодая женщина, уехавшая из дома в Сиэтл, но от девочки, которая водила клуб Клайда Томбо в его полуночные вылазки, в ней осталось уже немного. Оркестр сыграл ещё три стремительных номера, и я не могла припомнить, когда в последний раз была в жизни так нетерпелива.

Потом Боб Кросби представил «нашу очаровательную Изадору Фэрчайлд, у которой голос из дыма и стали, а с клавишами она обращается так, что даже наш мистер Бауэрс, по его собственным словам, ей завидует». Она поднялась со стула. На ней было персиковое атласное платье, скроенное по косой, с открытой спиной и облегающей фигуру юбкой в пол, чуть расходившейся книзу. На ещё не слишком бурные аплодисменты она ответила изящно — на миг приложила правую руку к сердцу, — а затем скользнула на банкетку у рояля, приподняв расклёшенный низ платья, чтобы он не мешал трём педалям. Она дерзнула перейти от оркестровой аранжировки «Stompin’ at the Savoy», достаточно быстрой, чтобы подтолкнуть публику к джиттербагу, к «For All We Know» — одной из самых прекрасных баллад, какие когда-либо были написаны. Некоторые из тех, кто остался на танцполе или вышел на него для медленного танца, через восемь-десять тактов остановились и просто слушали, заворожённые. Затем Иззи и оркестр ловко провернули трюк: не дав публике времени на аплодисменты, они резко вырвались из «For All We Know» в по-настоящему скоростную версию «The Scat Song», и «Паломар» заходил ходуном.

Когда Иззи и оркестр взяли последнюю ноту, я сама не заметила, как вскочила на ноги и принялась хлопать друг о друга перчатками, растянувшись в улыбке до ушей. В нашем огороженном секторе поднялись все, но это была не только реакция семьи и друзей: по меньшей мере половина зала решила, что она заслужила овацию стоя. В своём восторге, пока Иззи кланялась, я повернулась к Герти, схватила её за плечи и воскликнула:

— Это моя сестра, моя сестра!

— Кажется, я её узнала! — сказала Герти. — Эта чокнутая старая стерва, может, до сих пор не умеет выговаривать «нефестерус», но поёт она, чёрт побери, так, что не подкопаешься.

Когда оркестр грянул бодрую «South Rampart Street Parade», к нам в общий объятный круг присоединился Гарри; мы сошлись головами, и он, перекрывая шум, сказал:

— Понимаете, что это значит? Год-два — и у нас троих вообще не останется собственных имён. Я стану «братом Изадоры Фэрчайлд», а вы — «сёстрами Изадоры Фэрчайлд», и единственный способ вернуть себе имена — совершить преступление века.

Позже, в ходе вечера, Изадора спела с Бобом Кросби два дуэта. Он был хорошим певцом, но всё-таки не Бингом. На второе отделение мы не остались и ушли, когда оркестр сделал перерыв. Служащим Брэмли-Холла дали завтрашний день для отдыха. Однако у Лоретты и Франклина с утра были назначены деловые встречи. Одним своим присутствием мистер Кэри Грант и мисс Кэтрин Хепбёрн немало поспособствовали тому, чтобы бесчисленные расисты убедились: шеф Луиджи Латтуада, должно быть, всё же не цветной. Они обменялись с ним телефонными номерами; он называл их Арчи и Кейт, а они его — Уиджи. Мы все выразили им благодарность, но больше всех — мы с Герти, особенно неотразимому мистеру Гранту, которого обняли с самой искренней нежностью.

В столь поздний час дорога на заказном автобусе от Вермонт-авеню до Брэмли-Холла заняла всего полчаса. Все в автобусе были так взбодрены, будто до полуночи оставались ещё долгие часы; иногда, если бы мы не говорили все разом, можно было бы и в самом деле так подумать.

Когда служащие, жившие вне поместья, разъехались по домам на своих машинах, когда Линетт ушла в свои апартаменты, а Луиджи — в свои, Рафаэль встретил шумное возвращение семьи скорбным взглядом осуждения. Лёжа в вестибюле на левом боку, обмякший так, будто умирал от одиночества, он даже не вилял хвостом, давая понять, какую ужасную бессердечность мы проявили, бросив его одного на целых пять часов. Мы с Герти опустились перед ним на колени и постепенно оживили его, восторженно восхваляя его красоту и преданность. Вскоре хвостовой моторчик включился, и он задышал не от усталости, а от счастья: его семья — его стая — нашла дорогу назад и положила конец его долгому, одинокому испытанию в дикой пустыне.

У банки с собачьим печеньем на кухне мы с Герти выкупили прощение щедрой покаянной порцией галет, а Гарри, мягко насвистывая «The Big Noise from Winnetka», стоял у окна и терпеливо ждал, чтобы надеть на нашего пса поводок и вывести его на задний двор на последний ночной выход по нужде. Год или два назад он начал настаивать, что после заката эта обязанность должна принадлежать именно ему.

— Природа, — сказал он, — ночью становится иной, чем днём, как и люди, в чьих сердцах тайно живёт дикость.

Мы с Герти шутили, что он начитался слишком многих бульварных мужских приключенческих журналов — историй о мускулистых героях, которые, несомненно, сочиняли бледные, тощие юнцы, мечтавшие стать следующим Хемингуэем. Со временем мы поймём, что в Гарри с рождения сидело чувство ответственности перед невинными людьми, которые слабее него. Иногда трудно разглядеть героя в молодом человеке, которого ты знал ещё глуповатым мальчишкой. Когда же проявляется