Друг семьи - Дин Кунц
— «Мерси-Виллидж» не стоит даже того времени, которое нужно, чтобы проклясть это название.
Франклин редко предавался гневу — возможно, потому, что гнев, после гордыни, считается самым гибельным чувством для души. Но сейчас в его голосе звучала не ярость, а безличное отвращение к недостойным поступкам, холодное негодование.
— Меня отправили туда в том же автобусе, что и Лоретту. Я куда лучше неё знал низость жизни. Сразу понял, что это место — сточная канава. Я понял и то, чем рискует юная девочка, попав под опеку тех двоих, что владели приютом, — Найджела и Мэриголд. Лоретта была такой невинной. Мне пришлось за ней присматривать. Мы подружились, хотя и представить не могли, куда однажды приведёт нас эта дружба.
Перед нами в свете дня хлопотали две переливчатые рубиногорлые колибри: зависали в пернатом великолепии над одним цветком, а потом внезапно метались к другому, чтобы отпить предложенного им нектара.
— Долго вас держали в Мерси-Виллидж?
— Больше трёх лет. К тому времени Лоретте было почти тринадцать. Мне — пятнадцать, но я вполне мог сойти за восемнадцатилетнего. Тогда меньше половины детей оканчивали — да что там, хотя бы посещали — старшую школу. Законов против детского труда не существовало. Повсюду ребята нашего возраста работали за гроши, за жалкие гроши, но зато были сами по себе и рвались к такой жизни. Мы знали, как тяжело нам придётся. Многие дети работали по двенадцать часов в день. Но кое-кому всё-таки удавалось пробиться. А если бы мы остались в «Мерси-Виллидж», у нас не было бы никакой надежды пробиться. Времена тогда были грубые и жёсткие.
— Приют просто позволил вам уйти?
— Мы не спрашивали, Адди. Просто однажды ночью ушли. Следующие четыре года, вплоть до 1913-го, перебивались сдельной работой в швейной промышленности.
С каждым словом голос его звучал всё тише. Он смотрел мимо меня, на дом, и мысли переносили его в другое время. При том как хорошо сложилась его жизнь за эти последние два десятилетия, я могла бы ожидать лёгкой улыбки, намёка на спокойное удовлетворение. Но лицо его приняло мрачноватое выражение.
Вернувшись мыслями в настоящее, он сказал:
— Президент Вильсон обещал мир, одновременно прокладывая путь к Первой мировой войне и сажая без суда своих внутренних противников. Американские войска свергли президента Мексики. В том же году мы с Лореттой поженились. Фильм Сесила Б. Демилля «Муж индианки», первая полнометражная картина, имел огромный успех. Популярность кино взрывалась. Мне было двадцать. Моей невесте — семнадцать. Нам нужно было выбираться из иголок и ниток и понять, чему мы хотим посвятить жизнь. Тогда казалось, что выбор только один из двух: либо работать на компанию, которая делает пушки и пули, либо на ту, что делает фильмы.
— Ты совсем не человек пушек и пуль.
— Это не про меня, — согласился он, — но я рад, что они существуют. Без них всё кино, которое мы бы теперь снимали, сводилось бы к рассказам о том, какой кайзер Вильгельм великий и добрый человек. Но, как бы там ни было, Голливуду нам с Лореттой предложить было почти нечего, кроме энергии. Лоретта была так красива, как только можно быть красивой, и у неё был писательский талант. У меня же не было ничего, кроме пустозвонства, шарлатанства и чистого мороченья головы. Но Голливуд обычно смотрит на быстрого на язык парня с хорошенькой девушкой под руку так, будто он гений, а она и сама чертовски умна уже потому, что разглядела его потенциал. Жалкое это дело, но так было, так есть и, наверное, так будет всегда. Поэтому мы втёрлись на самые низовые места в съёмочных группах, а потом вытаскивали друг друга из окопов всё выше и выше, пока не добрались до начальственных кабинетов.
Выражение, державшееся на его лице с того самого момента, как он заговорил о Первой мировой войне, вдруг сменилось куда более светлым. Глаза его распрощались с меланхолией в пользу тёплого удовлетворения. Изгиб его улыбки мог бы служить словарным определением нежности.
Я проследила направление его взгляда и увидела Лоретту: она стояла на террасе у библиотеки, одетая для ужина на пляже небрежно, но элегантно, и в косом солнечном свете вся сияла. Она помахала нам рукой.
Мы с Франклином поднялись из шезлонгов.
— Мне даже сейчас не верится, что я здесь. Я никогда не смогу тебе отплатить и не найду слов… слов, чтобы…
Его нахмуренность выражала не осуждение, а скорее досаду — и длилась лишь мгновение. Возможно, он понял, что я вот-вот расплачусь, а расплакаться мне хотелось меньше всего на свете.
— Послушай, детка, правда в том, что мы привезли тебя сюда потому, что мы эгоистичные голливудские нарциссы, которые безжалостно используют людей, используют и используют, пока из них уже нечего взять. И делаем мы это без малейшего стыда или сожаления, более того — со злорадной радостью, так что ты уж постарайся и дальше отдавать больше, чем получаешь, иначе тебе конец. Ясно?
Ему удалось превратить мои готовые пролиться слёзы в смех. Обняв его, я сказала:
— Да, сэр, яснее некуда. Я видела мистера Макса Шрека в «Носферату» в вашем собственном просмотровом зале, так что прекрасно понимаю, с какими существами имею дело.
— Хорошо, — сказал он. — А теперь я отправляюсь ужинать с женой, где мы несколько часов будем строить козни не только против тебя, но и против остальных наших детей. А тебе выпадает ужинать здесь и притворяться перед шефом Латтуадой, будто тебе нравится его еда.
Он поцеловал меня в лоб и пошёл по садовой дорожке к дому. Лоретта снова помахала — на этот раз мне, — и я помахала в ответ.
И потому, ещё немного побыв в саду, я вошла в дом и солгала шефу Латтуаде, заверив его, что ужин был великолепен, хотя на самом деле он был куда лучше, чем просто великолепен.
Глава тридцать пятая
Оставшиеся месяцы 1934 года прошли без неожиданностей, зато с множеством счастливых минут. Мы отмечали дни рождения, в том числе шестилетие Рафаэля, устраивали праздничные вечера. К ужину однажды пришли мистер Граучо Маркс и его очаровательная жена Рут. Он сказал:
— На сей раз я готов стерпеть детей за столом, чтобы убедить свою лучшую половину: тех двоих, что ждут нас дома, нам более чем достаточно. Дорогая Рут, когда за этим столом начнётся хаос и светопреставление, помни: эти маленькие
