Друг семьи - Дин Кунц
После трёх лет занятий с Хармони Сассман Изадора, по мнению всей семьи, стала музыкальным гением. Она могла сыграть такую романтическую пьесу, как «Грёзы любви» Листа, а следом — фортепианную сонату Гайдна, да ещё и в безупречной манере. Но в те редкие минуты, когда Иззи улыбалась за клавиатурой, она играла что-нибудь Дюка Эллингтона, или Hot Five, или мелодию из тех, что оркестр Чика Уэбба исполнял в радиотрансляциях из Савой-болрума.
В субботу, 14 апреля, почти через две недели после Пасхи, она всего один раз услышала по радио «Stop, Look and Listen» в исполнении братьев Дорси и, едва номер закончился, поспешила в музыкальную комнату. Полагаясь только на память, она чуть больше чем за два часа переложила оркестровую аранжировку в фортепианное соло. Всё это время я сидела ближе к задней части комнаты и слушала её с восхищением, едва не переходившим в изумление. За четыре года она превратилась в по-настоящему развитую юную женщину и, казалось, уже нашла своё призвание.
В следующий понедельник, в три часа дня, мы с шефом Луиджи Латтуадой стояли по разные стороны центрального кухонного островка, пили кофе, и возник разговор об Изадоре, хотя и несколько окольным путём.
— Кофе и правда очень вкусный.
— Когда варю, добавляю немного корня цикория.
— Корень цикория, — сказала я. — Надо будет это запомнить.
— Да, может настать день, когда от того, запомнишь ли ты корень цикория, будет зависеть твоя жизнь. Никогда не знаешь заранее.
— Только в цикории разница?
— Ещё я добавляю немного корицы. Надеюсь, необходимость запомнить и это, и цикорий не слишком перегрузит твою память.
— Кофе правда, правда замечательный.
— Хотя я чрезвычайно горжусь своим кофе, до такой степени, что убил бы любого, кто посмел бы его обругать, прости, если я всё же подозреваю, что ты пришла сюда поговорить о чём-то другом.
Когда по окончании уроков брат и сёстры выскочили из школьной комнаты, каждый спеша к предмету собственного увлечения, я бесцельно бродила по садам. Меня охватила лёгкая меланхолия, которой я не могла объяснить. По правде говоря, я и не стремилась понять, откуда она взялась. Я не была человеком мрачного склада и не хотела превращаться в такого.
Возможно, я забрела на кухню потому, что разбор и советы шефа представлялись куда менее опасными для моей психики, чем диагноз дипломированного психотерапевта. Если бы я в третий раз похвалила его кофе, это прозвучало бы неискренне; напиток был превосходный, но всё же не настолько, чтобы ради него и впрямь убивать всякого, кто скажет о нём дурное, — и мы оба это знали. Но едва я заговорила о своей меланхолии, как поняла: причина мне всё-таки известна.
— Изадоре шестнадцать. Она так быстро находит себя, свой талант, своё предназначение, что через пару лет уже уйдёт в самостоятельную жизнь. А ещё через пару лет уедет Герти, потом Гарри. Всё это промчится, словно какие-нибудь несколько месяцев. Каким будет «Брэм» без них?
Шеф глубоко втянул благоуханный пар, поднимавшийся из кружки, и с удовольствием вздохнул.
— Он всё равно останется «Брэмом» во всём, что действительно важно, — сказал он так, словно умел распознавать будущее по аромату именно этой чашки кофе так же верно, как гадалки предсказывают события по чайным листьям. — То, что придёт потом, вполне может оказаться менее очаровательным, хотя, возможно, нас ждёт сюрприз. Франклин и Лоретта создавали это место из любви к семье и ради радости детей. Место, построенное по таким причинам, великое оно или скромное, всегда будет вызывать любовь и дарить радость. Надо лишь набраться терпения и посмотреть, как всё сложится. Птенцы сбрасывают скорлупу ради гнезда, а потом оставляют и гнездо ради неба. Но эти птенцы никогда не оставят нас, Аддиэл. Им сделана прививка от всякой холодной хвори сердца. Всю жизнь они будут людьми тёплого сердца и будут любить нас так же сильно, как мы любим их. Семья важна для них — для всех нас.
Когда птицы покидают гнездо, в котором вывелись, они строят себе другое, где-то ещё. Гнездо даёт безопасность — высоко над досягаемостью большинства хищников. Брэмли-Холл был единственным гнездом, какое я когда-либо знала, а инстинктивного умения свить новое у меня не было. Франклин и Лоретта включили меня в свои завещания, обещали мне жизнь в «Брэме», а по самой их природе каждое данное ими обещание было нерушимо. Я не боялась, что меня выставят из Брэмли-Холла и мне придётся самой добывать себе пропитание. Не боялась я и того, что Франклин, Лоретта и мои трое брат с сёстрами просто уйдут от меня. Но какая-нибудь непредсказуемая беда могла отнять их — и тогда я осталась бы последней из семьи Фэрчайлдов и одна.
Когда тебе нечего терять, бояться нечего.
После кризиса Герти в январе Франклина и Лоретту снова затянуло в проблемный кинопроект, который он описывал как океанический водоворот: он кружит всё быстрее и быстрее, утягивая всех — и актёров, и съёмочную группу — в небытие. Шло время, съёмки завершились, и они дивились тому, что фильм вышел «менее постыдным, чем ожидалось».
Поздним вечером третьего июля Франклин сидел в шезлонге под зонтом на площадке у бассейна. Одет он был небрежно, но элегантно. Через час они с Лореттой должны были ужинать в ресторане на берегу в Санта-Монике, празднуя окончание картины.
Я устроилась в кресле рядом с ним.
— Ты выглядишь не хуже того нового парня — Кэри Гранта.
— Ты ужасная лгунья, Адди. Никто не может быть так хорош собой, как Кэри Грант. Он станет величайшей звездой.
— Ну, он всегда безупречно одет. А в этом костюме ты выглядишь не менее безупречно, чем он.
— На это я согласен. Я скорее из породы Бастера Китона, который умеет одеваться, как Кэри Грант.
Прошло шесть месяцев с тех пор, как Лоретта рассказала мне, что пережила во время землетрясения 1906 года. О «Мерси-Виллидж» — приюте, куда их с Франклином, каждого по отдельности, отправили, — она предоставила рассказывать уже ему.
Теперь, когда солнце раскрашивало воду бассейна рябью оранжевого света, он
