Друг семьи - Дин Кунц
— У меня британский акцент, потому что моя дорогая мать — уроженка Ямайки, получившая образование в Лондоне, где она и встретила моего отца, итальянца. — Пока мистер Латтуада говорил, он ни на миг не останавливался: следил, чтобы не убежала ни одна кастрюля, заглядывал в окошко духовки, доставал бутылку сливок из холодильника Frigidaire. — Они перебрались в Италию, открыли ресторан и создали меня. Я вырос, разговаривая по-английски с материнским акцентом, по-итальянски — с отцовским, и на очень плохом французском.
— Мне это ужасно интересно, — сказала я. — Все эти далёкие места, которых мне никогда не увидеть. Много ли в Италии таких, как вы?
— Поваров? О, поваров много. Очень, очень много. Если же вы имеете в виду итальянцев с британским акцентом — не так уж много.
Я покраснела.
— Это было невежливо с моей стороны. Простите. Я не хотела. Моим манерам я училась сама, и, как очевидно, учительницей была не самой лучшей.
— А-а, вы хотели спросить, много ли в Милане и Генуе негров. Что ж, не столько, чтобы это вдохновляло всадников в белых простынях поджигать кресты.
— Ку-клукс-клан, — сказала я. — Я читала о них. Это ужасные люди.
Помешивая что-то большой деревянной ложкой, он сказал:
— Они из худших, но, как вам ещё предстоит узнать, этот мир предлагает нам целое разнообразие худших людей, и у каждой такой группы — свои одержимости.
— Я знала некоторых из них. Одного — особенно близко. Он ценил собственную жизнь, но ничью больше.
Мистер Латтуада перестал мешать и посмотрел на меня с выражением, в котором, возможно, были и сочувствие, и удивление.
— Мне жаль это слышать.
— Он был, полагаю, тем, кого мистер Фрейд назвал бы психопатом, хотя я подозреваю, что вся эта психология лишь самую малость полезнее советов, которые дают карты таро.
Он отложил ложку, убавил под кастрюлей газ и сказал:
— Если уж мне позволено быть столь же невежливым, как вы только что были, — сколько вам лет, дитя?
— Вы забавный, мистер Латтуада. Я говорю это в самом лучшем смысле. То есть вы забавный, если именно таким и намерены быть. Если же нет, то прошу прощения. Мне семнадцать.
— И правда, чувство юмора у меня есть. Я разоблачён и больше не могу притворяться угрюмым и безрадостным, как знакомые мне французские повара. Я думал, вам от силы тринадцать, но, послушав вас, понял свою ошибку.
— Я мелковата для своего возраста. Вряд ли я когда-нибудь стану выше. С моей точки зрения, вы громадный, но не страшный.
— А вы ждали, что я окажусь страшным?
— Такая возможность существовала. Но главным образом я ожидала, что вы будете похожи на Chef Boyardee — с маленькими усиками и в высоком белом колпаке.
— Я пробовал носить усы, но выглядел нелепо. А свой высокий белый колпак я оставил в Генуе. А теперь лучше улепётывайте, не то я так отвлекусь, что сожгу ваш ужин.
— Мне было очень приятно с вами познакомиться.
— И мне тоже. На моей кухне вам всегда рады.
Сервировочная отделяла его владения от столовой. Подойдя к двери, я оглянулась на него — он смотрел мне вслед. Я сказала:
— «Брэм» похож на Новый Иерусалим, правда ведь?
— И впрямь похож.
— А в Новом Иерусалиме ведь не было бы даже одного человека из худшей породы, верно?
Несколько секунд он молчал. Потом сказал:
— Нет, не должно бы. Если когда-нибудь учуете такого, зайдите ко мне и скажите, от кого исходит этот запах.
Я тоже немного помолчала, прежде чем ответить:
— Это не вы. А может, и вообще никто. Я не стану притворяться, будто моему носу всегда можно доверять.
Когда я прошла через просторную сервировочную в столовую, миссис Симингтон накрывала стол к семейному ужину. Три служанки, работавшие под её началом, уже ушли на сегодня. Когда я спросила, не помочь ли, она показала мне, как складывать льняные салфетки, чтобы они выглядели не менее изящно, чем фарфор и серебро.
— Франклин сидит в западном конце стола, Лоретта — в восточном. Простите, если вам покажется странным, что домоправительница называет их по имени, но они сами на этом настаивают. Теперь, когда у нас четверо детей, двое будут сидеть с северной стороны, двое — с южной.
— А мне где сидеть? — спросила я, складывая салфетки.
— На южной стороне, ближе всего к Лоретте. Загвоздка в том, как решить, кто сядет рядом с вами, не вызвав всеобщего смятения среди сорванцов. Каждый из них уже по отдельности подходил ко мне и настаивал, чтобы именно он стал вашим соседом за столом.
— Правда? И почему это должно быть для них так важно?
— Вы новенькая, а новенькие всегда загадочны и экзотичны. К тому же, как я понимаю, вы произвели на них в классной комнате сильное впечатление — и на нашего дорогого Рафаэля тоже. Позвольте посоветовать вам первой прийти к столу и стать за своим стулом, крепко держась за него, чтобы избежать ожидаемых столкновений. Они, несомненно, ворвутся в комнату, пылая соперничеством, и стул рядом с вашим займёт самый решительный. Если Лоретта и Франклин захотят вмешаться, пусть сами и рискуют, но не вы и не я.
— А когда будете ужинать вы? — спросила я.
— Уж точно не так рано. К счастью, нам не нужно являться по вызовам, как нашим работодателям. Мы с Джулианом уберём со стола, ополоснём посуду и сложим её для Анны Мэй, чтобы она утром вымыла всё как следует. А потом поужинаем на кухне вместе с шефом Луиджи.
— Подозреваю, мистер Латтуада — приятный собеседник за ужином, — сказала я.
— Ваше подозрение вполне обоснованно. Он редкий человек и редкий друг.
— «Брэм» — удивительный дом. Огромный. Как хорошо, что у вас есть такие расторопные помощницы, как Линетт, Хармони и Анна Мэй. Анна Мэй, кажется, очень серьёзно относится к своей работе. Должно быть, она большая труженица.
Миссис Симингтон покосилась на меня, укладывая последний нож для масла к последней хлебной тарелке.
Я слишком выдала себя. Анна Мэй показалась мне встревоженной и, быть может, погружённой в мысли о каких-то неприятностях в её жизни за пределами Брэмли-Холла. Признаю, моё суждение основывалось лишь на интуиции, которая вдобавок подсказывала мне, что её беда каким-то образом может
