Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский
— Вид животного? — спросил он деловито.
— Бронированная химера. Лабораторный гибрид трёх видов, — ответил я.
— Так и писать «гибрид трёх видов»?
— Так и пишите. Точнее в природе никто не скажет.
Он вывел это медленным крупным почерком, шевеля губами.
— Уровень Ядра? — продолжал спрашивать он.
— Четвёртый.
— Характер повреждений?
— Раскол панциря в левой боковой проекции, два пробоя эфирной мембраны, эфирный коллапс на стадии каскада. Стабилизировано.
Грузный покосился на меня, не поспевая записывать, и я повторил медленнее.
— Распишитесь здесь и здесь. — Он развернул бланк ко мне и ткнул в две клетки.
Я расписался дважды, проставил дату. Ручка цеплялась за бумагу и оставляла кляксы, и от этого подпись выходила корявой.
Жилистый тем временем сходил к фургону и прикатил серый пластиковый бокс на колёсиках, с прорезями для воздуха по бокам и мягким ложементом внутри. Поставил рядом с дальним вольером, откинул тяжёлую крышку.
— Поднимаем? — спросил он напарника.
— Подождите. — Я шагнул ближе и присел у вольера. — Берите под лопатку и под шею. За бок не тяните, там свежий шов и заплатка, если сдвинете — поплывёт.
Они пропустили мимо ушей мое замечание.
Грузный подхватил химеру под передние лапы, жилистый под заднюю часть. Зверь оказался тяжелее, чем выглядел, бронированные пластины тянули вниз, лапы безвольно мотались. Он был ослаблен после операции, но но это не отменяло его агрессивной природы.
Пока его перекладывали, по эмпатии плеснуло мутное, сонное, с прожилками боли: «больно. а-а-ай!».
Я метнулся к ним обоим.
— А ну стоять! — громко сказал я. Получилось громче обычного, но это никак не помогло.
Химера открыла глаза, ей было больно. И взгляд ее зацепился за грузного. Она открыла пасть, готовясь к укусу!
Глава 4
Дальше время разорвалось на куски, как всегда бывает, когда секунда растягивается под завязку.
Грузный шарахнулся назад, увлекая за собой химеру и жилистого. Пасть лязгнула в воздухе, там, где пол мгновения назад была его щека. Капля слюны шлёпнулась на кафель.
Зверь, наполовину вывалившийся из рук инспекторов, выгибался и тянулся утробным рыком за отпрянувшим лицом. По эмпатии хлестало багровым всполохом без слов. Это была чистая боль и злоба загнанного существа, и сквозь это пробивалось детское, обиженное:
«больно… за что…»
Я был уже там.
Тело двинулось само, раньше всех мыслей. Я обогнул стойку, сбоку поднырнул под лязгающую пасть, и снизу, левой рукой поймал нижнюю челюсть, отжимая её прочь от лица грузного. Правой вдавил два пальца в основание шеи, под затылочную пластину, в ту самую точку, где у химеры сходятся эфирные узлы.
Утром я нащупывал её иглой стабилизатора и помнил наизусть, до миллиметра.
Зверя свело. Пасть осталась раскрытой, но застыла, мышцы шеи окаменели под пальцами, рык оборвался на полуноте. Парализующий узел держал. В приёмной повисла короткая тишина, и я успел перевести дыхание.
Только химера была четвёртого уровня. Молодость молодостью, но руки у меня всё-таки были руками районного хирурга, а не борца.
Зверь начал продавливать захват. Узлы под пальцами наливались силой, лапа заскребла по кафелю, нащупывая опору, и я почувствовал, как точку понемногу выдавливает из-под пальцев.
Удержать его и одновременно дотянуться до шприца я не мог. Шприц с «Нокаутом» лежал за спиной на столике в трёх шагах. Отпусти я узел хоть на миг, чтобы развернуться и зверь сорвётся.
— Ксюша, — позвал я, не отрывая глаз от пасти. — Шприц с синей маркировкой, на лотке. Быстро, но не беги и не пугай её.
Ксюша шагнула вперёд.
Я ждал, что она метнётся к лотку за шприцем, как делала это сотню раз. Вместо лотка она пошла ко мне. Маленькая, в съехавших на кончик носа очках-блюдцах, она обошла стойку и двинулась прямо на бьющегося в моих руках зверя, на раскрытую пасть с капающей слюной. Грузный вжался в стену и сипло выдохнул что-то предостерегающее. Жилистый дёрнул её за рукав, она мягко высвободила локоть и не сбилась с шага.
— Ксюш, шприц, — сказал я сквозь зубы, потому что узел уже плыл под пальцами. — Не лезь к голове.
Она будто не услышала. Подошла вплотную, с другой стороны от меня, и положила ладонь химере на лоб, между шипами, прямо над клацающей пастью.
— Тише, — сказала она.
Самым тёплым голосом, которым она разговаривала с ворчащими переносками и с мантикорой в коридоре. В нем не было ни тени страха, и в этом, состоял весь её секрет. Зверь читает даже не слова, ему важно, что у тебя под ними, а под Ксюшиными словами не пряталось ничего, кроме спокойствия.
— Тише, хороший мой. Тише, пирожочек бронированный, — пальцы её медленно двигались по шипастому лбу, обходя гребень. — Тебе просто больно, я знаю. Никто тебя тут не обидит. Уже всё.
По эмпатии я почувствовал, как меняется поток от зверя. Багровое не ушло, но в него просочилась эта ровная теплота, и зверь будто споткнулся, потеряв в ней цель. Он искал, на кого броситься, источник боли, угрозу, а наткнулся на ладонь, в которой не было ни капли угрозы, и не нашёл, за что зацепиться.
Я держал узел, но чувствовал, как зверь сам, изнутри перестаёт рваться против него.
Мутные, налитые кровью глаза химеры дрогнули. Зрачки, расплывшиеся в чёрные блюдца, начали стягиваться. Окаменевшие под моими пальцами мышцы поплыли. Зверь тяжело, всем корпусом вздохнул, пасть закрылась, и тяжёлая шипастая морда ткнулась Ксюше в ладонь. Из глотки вышел тихий, почти щенячий скулёж.
— Вот так, — прошептала Ксюша, придерживая его голову. — Вот так, маленький.
Я осторожно снял пальцы с узла, готовый вернуть их назад при первом же рывке. Рывка не было. Зверь обмяк и только сипло, устало дышал. Я выпрямился, и поясница отозвалась болью, которую я последний час не замечал.
Инспекторы стояли вдоль стены, как приклеенные.
— Кладите, — сказал я тихо, чтобы не спугнуть. — Сейчас. Аккуратно, на ложемент, пока она в покое.
Грузный с жилистым отлепились от стены и на негнущихся ногах подхватили обмякшего зверя, на этот раз под лопатку и под шею, и опустили в бокс. Ксюша шла рядом, не отнимая ладони от морды, до последнего, пока крышка не пошла вниз. Защёлки встали на место одна за другой. Через прорези было видно, как химера привалилась к стенке и засыпала.
Только теперь, когда зверь был заперт, я дал волю тому, что копилось.
Я встал между инспекторами и боксом и посмотрел на грузного. Много лет я разговаривал таким голосом с интернами, запоровшими простую манипуляцию, и голос никуда не делся за
