Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский

— Я вам что сказал? — спросил я. — Я сказал: брать под лопатку и под шею, за бок не тянуть. Русским языком, ещё до того, как вы за неё взялись.

Грузный, белый как простыня, открыл рот.

— Мы…

— Вы сдавили свежий шов, — продолжил я, не повышая тона. — Вырвали зверя из седации болью. Четвёртый уровень, в полусне, дезориентированный. Вы понимаете, что было бы сейчас с вашим лицом, замешкайся я на секунду? — я не повышал тона, и от этого выходило только тяжелее. — Я понимаю. Я бы вас потом по частям собирал. И пациента бы потерял, потому что в драке у неё разошёлся бы шов, и каскад пошёл бы по новой, и второй раз я бы её уже не вытащил.

Жилистый забормотал что-то про регламент переноски и про то, что они привыкли к смирным, под полной седацией.

— В следующий раз, — отрезал я, — когда ветеринар говорит вам, как брать зверя с пробоем панциря, вы открываете уши и слушаете. Молча. Это всё, что от вас требуется.

Грузный мелко и часто закивал, вытирая ладонью лоб. Спеси в нём не осталось ни на грош. До них обоих, кажется, только сейчас доходило в полной мере, что районный коновал минуту назад голыми руками увёл одного из них от больничной койки, а то и чего похуже.

— Виноваты, Михаил Алексеевич, — выдавил жилистый. — Недоглядели.

— Недоглядели, — повторил я. — Закатывайте бокс в угол, чтоб под ногами не стоял. И не трясите его больше.

Они послушно откатили бокс к стене, под вешалку, и поставили на тормоз с осторожностью.

— Теперь всё? — спросил я. — Забрали, оформили. Выметайтесь.

Грузный замялся, переступил с ноги на ногу и сделался ещё несчастнее.

— Михаил Алексеевич, мы бы с радостью… — он развёл руками. — Только не можем. Тут такое дело.

Грузный замялся, комкая в пальцах край бланка, и наконец выговорил, что регламент со вчерашнего числа поменяли.

— Если у пета повреждение Ядра четвёртого уровня или выше, изъятие должен лично заверить старший инспектор района. Без его подписи акт не примут, развернут с порога. Так что мы зверя забрать-то заберём, а вот закрыть всё без начальства не можем. Ждём. Сказали, она уже едет, — объяснил он.

Старшего инспектора района я знал даже слишком хорошо. Скорее всего Комарова им и была. Час назад она вылетела из этой самой операционной с обещанием вернуться с комиссией, и вот регламент сам, безо всяких комиссий, тащил её обратно, под акт, что без её подписи не закрыть. Я представил, как она входит, видит у порога серый бокс с подлатанной химерой и понимает: повод явился к ней сам, на блюдечке. Такие подарки судьба подкидывала Комаровой нечасто, и упустить этот она точно не собиралась.

За закрытой дверью хирургии было тихо. Я мысленно понадеялся, что у Сани хватит ума не геройствовать и не лезть наружу, когда она войдёт, и что Артур его удержит.

Во второй раз за день, шины зашуршали под окном. Коротко и резко хлопнула дверца машины. По ступеням крыльца, размеренно и четко застучали каблуки, тем же шагом, что и в момент, когда я оперировал химеру. Над дверью тренькнул колокольчик.

Антонина Викторовна Комарова остановилась на пороге и оглядела приёмную так, будто принимала её в собственность. Серый костюм сидел без единой складки, в правой руке планшет, волосы стянуты в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. Тонкие губы тронула узкая усмешка, и понравилась она мне куда меньше, чем крик в операционной час назад: тогда она злилась, загнанная в угол, а теперь была спокойна и довольна.

Меня Комарова будто не заметила. Прошла мимо, не повернув головы, прямо к боксу, наклонилась над прорезями и заглянула внутрь, к спящему зверю.

— Ох, — произнесла она громко, на всю приёмную, и прижала свободную руку к груди. — Ох, бедная. До чего же довели животное.

В голосе было ровно столько жалости, сколько нужно для зрителей в первом ряду. Она цокнула языком, выпрямилась и медленно пошла по приёмной, держа планшет наготове. Провела пальцем по краю стойки, осмотрела подушечку. Заглянула в угол за вешалкой, скользнула взглядом по лицензии в рамке над столом Ксюши, по витрине с препаратами. Пол я вымыл, протёр и стойку, так что зацепиться было не за что, и шаг её делался всё медленнее, а складка у губ залегала глубже.

У дверного косяка она всё-таки нашла, к чему придраться: чиркнула ногтем по табличке с режимом работы, повернула её к свету.

— Табличка пыльная, — сообщила она с удовлетворением и что-то отметила в планшете. — Антисанитария в зоне приёма.

Пыли на табличке было на полногтя, в углу, куда тряпка не доставала. На фоне опечатывания клиники замечание звучало смешно, и она сама это понимала, но записала с таким видом, будто поймала меня на разделке трупов посреди приёмной.

Ксюша вжалась в спинку стула и следила за её перемещениями, как следят за осой в комнате. Шипучка под столом замерла серой кляксой.

Грузный, всё это время мявшийся у стойки, решил, должно быть, что молчание затянулось, и шагнул вперёд доложиться.

— Антонина Викторовна, тут у нас всё чисто, по красоте, — начал он, и в голосе зазвучала искренняя профессиональная радость. — Зверь поступил в тяжелейшем состоянии, на грани эфирного коллапса. Панцирь в куски, Ядро в красной зоне. Я по первичной ориентировке думал, мы дохлятину оформлять едем. А гражданин Покровский его вытащил. Стабилизировал Ядро, свёл контур мембраны — я, Антонина Викторовна, такого и в синдикатовских госпиталях не каждый раз вижу. Жизни сейчас ничего не угрожает, показатели в зелёном.

— Транспортабелен? — сухо спросила она, и было слышно, что отчёт о моих успехах ей поперёк горла.

— Вполне. Хоть сейчас вези, — удовлетворённо ответил грузный.

— Вот и славно, — с ноткой ядовитого недовольства процедила Комарова.

Чем дольше грузный говорил, тем кислее становилось лицо Комаровой. Похвала в мой адрес расходилась с тем сценарием, что она писала по дороге сюда. На словах «жизни ничего не угрожает» инспекторша поморщилась и, обрывая хвалебный поток грузного, подняла ладонь.

— Я не спрашивала вашего мнения о малярных талантах районного ветеринара, — сказала она, по-прежнему не глядя на грузного. — Меня интересует статус животного и его происхождение. Этим и займёмся.

Грузный осёкся на полуслове, переглянулся с напарником и отступил к стойке. Радости в его лице заметно поубавилось.

Я следил за Комаровой и понимал, куда дует ветер. Работу мою она прищучить не могла, работа была сделана чисто, и её собственный инспектор подтвердил это при свидетелях. Значит, заходить она станет с другой стороны, со стороны