Патриот. Смута. Том 12 - Колдаев Евгений Андреевич

А русские там стоят в своих длинных кафтанах. Стрельцы ли им противостоят или какой-то сброд. Опрокинуть их будет легко.

Взвился конь слева, всхрапнул, пошел боком, оступился, упал. Собрат успел соскочить с него, выхватить саблю. Еще один или двое упали на землю. Грохнул залп из седел.

Стэфан видел, как понесшая потери вторая линия, отстрелялась.

Следом быстро вышла третья и тоже разрядила аркебузы. Все это заняло считанные мгновения. Но для возбужденного и готового ринуться в бой парня, казалось, прошли минуты. В ноздри бил запах пороха, голова шла кругом. Было жарко, и пот струился по спине, по рукам. Сердце молотило как бешеное, а плотный стеганый кафтан-поддоспешник и мисюрка на голове, не позволяли остудить пышущее жаром тело.

Когда же! Когда в бой! Где приказ! Пора рваться, колоть, рубить! Снести этих…

Русские не успевали действовать так слаженно, как они. Медлительные, нерасторопные. Нужно бить копьями, довершать дело саблями. А за нами в прорыв влетят уже гусары. Мы убьем их всех!

Скрипнули зубы, руки сдавили древко копья. Вот-вот! Уже! Должно же!

Вздох. Взревел призывный рог и все как один они, славные воины Речи Посполитой, чуть набирая темп, двинулись вперед. В дымку.

Что творилось вокруг, видно было плохо, очень плохо. Но плевать. Свои по бокам, враг впереди. Понятно кого убивать!

Из первых рядов, стрелявших последними, раздались крики. Кони наткнулись на оградки. Застыли. Опять промедление. Какая подлость! Эти холопы вечно что-то строили, копали и не терпели честного боя.

Ругань усиливалась. Первому ряду пришлось спешиваться. Остальным ждать. Влезть толпой было сложно и бестолково.

— Пистоли! — Заорал их ротмистр, что ехал рядом. — Поверх голов, в дым!

Его крик потонул в стройном залпе русских. Они били из-за своих городишек. Их там укрывалось много и плотность огня на этот раз оказалась весьма большой. Раздались громкие крики, ругань. Звуки падающих тел. Кольчуги на таком расстоянии помогали мало. Лошади бесновались от боли. Ревели.

Скакун занервничал, дернулся, но опытной рукой шляхтич удержал узду. Сдавил пятками бока.

— Тихо… Тихо… — Пытался он успокоить животное, хотя сам был на взводе. Как струна. Раз и порвется, ринется вперед, не зная преград.

Стэфан, помедлив мгновение, выхватил пистолет и не целясь разрядил его куда-то за их первый ряд, во все больше густеющий дым. Там тоже заорали от боли. И внезапно раздался призыв к атаке. В дыму загудели рога.

Пехота! Атакует кавалерию, безумие!

Но в этом был некий смысл.

— Сломать преграды! — Взревел ротмистр. — Это приказ! Быстрее! Расчистить проход для нас и гусар! Вперед!

Безумие.

Стэфан видел сквозь дым, как пешие собратья впереди уперлись в рогатку, втроем, подняли ее, начали ломать, опрокидывать. Еще один замер и рухнул на колени, схватившись за живот, но был еще жив.

Он сжал свободной рукой пистолет и целился в мглу. Наверное, что-то видел там.

Кони двинулись. Нужно исполнять приказ. Началась толчея. А из дыма на них, к рогаткам, с другой стороны, выбежали копейщики. Им было пройти каких-то пять, может десять шагов от края редутов. И вот они здесь. Злые, бородатые, обезумевшие от ярости под огнем пистолетов.

— А-а-а!!! — Орал самый первый, что налетел на них.

Уколол, попал в ломающего ограждение, но доспех того сдержал удар.

Выстрел. Тот раненый шляхтич разрядил свой пистолет. Русский схватился за лицо. Пуля прошла вскользь, но оглушила. Последовал удар сабли, который невозможно, нечем было отбить.

Раскинув руки бородатый отшатнулся и завалился назад. Но его место уже заняли еще трое и за их спинами шли еще и еще. Люди с копьями, клинками.

— Ура! — Недружно заорали несколько десятков глоток.

И из тумана, из глубины, им вторили уже сотни.

— А-а-а!

Стэфан видел, как одного из его собратьев тут же поразило копье. Вошло в бок, и тот задергался, начал отмахиваться, но ему тут же пришел удар острием в голову. Он даже не понял, что произошло, откуда пришла смерть.

А вот молодой шляхтич наблюдал за всем творившимся с высоты, из седла. Он не мог быстро подъехать, как и его собраться. Впереди были люди и кони. Кто-то напирал, кто-то отступал. Неразбериха усиливалась.

Начиналась давка.

Еще двое собратьев толкнули укрепление из связанных бревен. Прикрылись ими от ударов. Один из-за их спин, с седла, разрядил в напирающих из дыма пистолет и тот отлетел, врезался в бегущего следом. Бойцы поудобнее перехватывали сабли. Секунда, и началась битва с копейщиками.

— Ломать! — Орал ротмистр. — Ломать! Дьявол!

Вторая и третья линии смешались. Лошади толкались на месте. Кто-то спрыгивал, выхватывал саблю, рвался вперед. Кто-то копьем пытался разить сверху, из седла. Впереди, в каких-то трех — пяти метрах, началась свалка. Спешившиеся собратья, наседавшие русские, и кони. Мешающие разбирать завалы, испуганные кони.

— Вперед! — Выкрикнул Стэфан сам себе и тем, кто был вблизи. — Только вперед!

Он понукал лошадь продвинуться, но пространства было слишком мало. Они продвигались, выдавливали противника, но все это было слишком медленно.

Перед молодым шляхтичем упал один собрат, второй чуть отступил и вокруг стало чуть больше места. А вот под ногами… Трупы. Шляхтичи в доспехах и русские без них. Стэфан ударил русского, тот отбил, отвел своей саблей копье, но тем самым нечаянно перенаправил в соседа. Здесь было слишком плотно.

Тот перехватил древко, потянул.

Лошадь оступилась и резко рванулась влево.

— Дьявол! — Взревел Стэфан.

Равновесие потеряно, он выпустил копье, но уже не мог удержаться. Попытался, схватился рукой за холку коня, вжался. На миг повис как-то сбоку. Свистнула сабля, целя прямо в него. Отпустил руки и упал. Бок обожгло болью. Нога… казалось ее сейчас оторвет. Сапог застрял в стремени а конь пытался выбраться из этой давки, переступал, нервничал и двигался.

А бывший наездник, приложившись правой рукой, плечом, валялся на земле и пытался высвободиться.

— Дьявол!

Короткое копье ударило ему в грудь. Кольчуга выдержала, потому что били не сверху, а сбоку. Раздался крик. Напор на древко ослабел. Над ним навис силуэт. Рванул с земли.

— Вставай! Вставай или умрешь! Бейся.

Боль обожгла зажатую в стремени ногу… Боже, как же больно, боже… Вокруг свои, кони, русские с перекошенными от ярости лицами. Их пики, копыта лошадей, ноги собратьев, сабли… Все это не сулит ничего хорошего. Только боль и только смерть.

Надо встать! Встать!

Прямо перед центральным редутом в дыму шла ожесточенная схватка. Сейчас там пешие рязанцы не на жизнь, а на смерть схватились с одоспешенными, облаченными в кольчуги шляхтичами из казацких хоругвий. Тяжело нашим было, но нужно простоять еще немного. Выдержать.

Несколько сотен бились за рогатки, не давали сломать их, убрать. Отбивались и защищали фронт. Если укрепления падут, то гусария, уже построившаяся следом, медленно двигающаяся к месту свалки и выжидающая, нанесет молниеносный удар. И тогда, вероятно так мыслил Жолкевский, раз действовал в такой логике — нам, русским, конец.

Я криво улыбнулся.

Да, сейчас мои люди, рязанцы, бились не за жизнь. Им нужно было простоять ровно столько, чтобы враг поверил в то, что их отступление, это не хитрый план, не уловка. Ляхи должны поверить что мы дрогнули, и они побеждают, тогда все получится.

Поэтому сейчас бойцы Ляпунова отдавали за это свои жизни. В духоте, полуслепые, бились там с казацкими хоругвями. Не давали им выйти к артиллерийскому рубежу. Выжидали. И сражение это все накалялось. Все же ляхи были опытны и отлично снаряжены. Наших же подпитывала злость и опора на укрепления.

— Господарь. — Из дыма ко мне наконец-то выбрался Филко. Грязный, в копоти. Глаза его слезились. Носом он хлюпал. Надышался пороховой вонью прилично. Закашлялся.

— Все твои отошли?

— Да… Кха… Черт… Да, господарь. — Он более-менее прокашлялся и пришел в себя. — Да, все пушкари отступили. Я последний, только…