Патриот. Смута. Том 12 - Колдаев Евгений Андреевич

Слева и справа на флангах шляхта действовала менее агрессивно. Выйдя на дистанцию самого дальнего огненного боя, где пули будут минимально эффективны, они обменивались выстрелами с моей пехотой. Причем позиции они заняли так, чтобы максимально отжаться от крайних флангов, где полукольцом слева стояли шведские мушкетеры. Их оружие было более дальнобойным и наносило больше урона. Но люди эти прятались у ручья за деревьями и вели огонь более уверенно.

Справа, примерно в такой же ситуации, действовали уже русские воины, вооруженные тяжелыми мушкетами и несколько десятков затинных пищалей.

Но, если слева наемникам особо ничего не грозило. Тыл был прикрыт и никаких отрядов против них отдельно не посылалось, то вот против стоящих между холмом и редутами стрелков, начали действовать гайдуки. Они и еще пара сотен пехоты, изначально посланные на холм, увидели, что здесь вблизи есть плохо укрепленный и стоящий к ним боком противник. Дали залп туда. Хоть и на пределе дальности, но урон нанесли. А после чего перестроились для рукопашной и начали наступать.

Плохо. Мушкетеры мои не очень хороши в рукопашной, задача у них иная.

Надо отводить людей!

Гонцу был дан срочный приказ мчатся за редуты и приказать стрелкам отойти, к оставшейся там, за холмом коннице. Которая пойдет в удар под началом Тренко. Подготовиться, и как только враг займет овраг, выйти на позиции и осыпать их стрелами.

Это должно помочь и не дать просочиться по руслу ручья, по овражку между позициями на холме и редутом Серафима.

В целом такого я и ждал. И для этого же там у меня и стоял конный резерв. Не все сейчас вставали в часть сотен Тренко, самые лучшие, самые бронированные, готовые бить во фланг в случае, если рязанцы не устоят. Были еще и те, кто мог поддержать Филата Межакова на холме или, как сейчас того требовало, прикрывать овраг.

Устоим. Не критично.

По плану сейчас рязанцы, если напор окажется слишком сильным, отойдут под прикрытием укреплений-рогаток и дыма. Последнего становилось над центральной позицией все больше и это меня радовало. По флангам тоже прибавилось этой мглы из-за действия стрелков друг против друга.

Ну и отходя, рязанцы подожгут там «подарочки» для гусар.

— Бей, секи! — Раскатилось стройное над полем.

Взревели трубы, призывая к удару. Кавалерия по центру, расстреляв заряды из аркебуз и погрузившись в дым, видимо, двинулась вперед. Видно их было уже еле-еле. А то, что ждало их впереди, эти примерно тридцать-пятьдесят шагов до редута, так вообще покрылись непроглядным туманом.

Казацкие хоругви рванулись наконец-то в бой. Отлично!

Но меня беспокоило то, что происходило дальше за спинами сражающихся, у смоленской дороги. Там, прямо напротив центра, строились латные хоругви второй линии. И они уже двигались вперед. Время пошло на минуты, а центр наш сцеплен боем. Жолкевский продумал толково. Да, в рядах казацких хоругвь будут потери. Но войну без них не выиграть. Они свяжут боем наши позиции, расчистят дорогу, а дальше…

Видимо отступят, отойдут, и в дело вмешаются гусары.

Своим таранным ударом они проломят наш центральный редут.

Там уже не будет рогулек, препятствующих им, не будет стройного залпа артиллерии. Люди Филко попросту не успеют зарядить пушки. Даже при лучшем раскладе, если центр устоит от напора средней кавалерии, ему конец.

Но… Я криво улыбнулся. У меня есть подарочек для ляхов. Даже два. И я их реализую в полной мере!

Схватка за центральный редут в дыму ожесточалась.

Глава 17

Вторая линия войска польского.

Стэфан — молодой всадник казацкой хоругви Миколая Струся.

Когда гусары умылись кровью, он и его собратья прибывали в смешанных чувствах. С одной стороны паны, славные братья. Они лучшие из лучших. Те, на кого можно и нужно равняться. Пали, и это страшный удар для Речи Посполитой. Плевок в лицо от этих хамов, русских варваров. Но с другой…

Их, никаких ни казаков, ни холопов, ни бедняков с окраины, а собратьев, только… Чего уж там, собратьев победнее славные паны из гусарии не жаловали. Всегда смотрели свысока. Понятно почему, но неприятно. Ведь у нас каждый, кто шляхтич, тот один среди равных. Даже король на сейме не может волю свою единогласно провозгласить. Не то что у этих русских варваров.

А теперь им дали по рогам.

Помяли эти зазнавшиеся рожи. Отчего лицо Стэфана выражало некоторое глумливое довольство.

И когда сам славный Миколай Струсь определил их, его личную среднюю конницу, прикрывающую часто его же гусар, в первые линии, то Стэфан понял — это знак. Сам господь дает ему шанс. Он может… Нет! Он должен отличиться и сделать что-то по-настоящему великое, достойное! Срубить не одного, не двух, а может целых троих этих бородатых мужиков, которые только именовали себя воинами. Дворяне, смех. Им до польского шляхтича ой как далеко.

А может ему, славному рыцарю, захватить пушку?

В нетерпении ерзая в седле, он ждал приказа.

Наконец ряды хоругви, построенной тремя шеренгами, двинулись вперед. Повел их не сам полковник Струсь. Он остался со своими гусарами, что ожидаемо. Однако это никак не сказалось на надежде молодого пана увенчать себя славой. А как иначе? Миколай ждет от них действий, а потом двинет в бой тяжелую конницу.

Грохнуло!

Это били пушки русских. С дальней дистанции. Как-то глупо.

Миг, свист и удар ядрами по их строю несколько покоробил боевой и даже шапкозакидательский настрой Стэфана. Все же когда в твоих собратьев, шагах в десяти от тебя самого, влетает массивный железный шар, это любого введет в сомнительные чувства. Опытного вояку Януша порвало в клочья, а лошадь от мощного удара отлетела ко второй линии.

Там два скакуна встали на дыбы, тоже доставили проблем своим седокам. Одна рванулась назад, врезала копытами соседскую. Строй на узком пространстве сломался. Послышалась ругань, вопли, ржание. Чей-то предсмертный хрип.

Но! Славный Стэфан сцепил зубы. Он не повернул головы, уставился только вперед.

Живой и должен идти на русских. Смерть обошла его стороной.

Это, несмотря на молодые годы, был не первый бой Стэфана. Он видел кровь и смерть. Проливал ее. Да. Ему приходилось убивать, и это чувство ни с чем не сравнить. Победа над врагом в бою, славнейшее и ярчайшее деяние. Ради этого нужно жить и сражаться за ротмистра, гетмана, короля и всю Речь Посполитую!

Рядом тоже были опытные люди, и их ряды, выдержав артиллерийский обстрел, двигались дальше к дыму.

Врагов не было видно. Русская конница струсила, удрала, не приняла боя. А пехота вся в дыму от выстрелов нескольких десятков орудий. Что там в нем? Перекопанное поле? Плевать. Прикрывшись дымом, проще будет подойти к ним незамеченными, и ударить резко и дерзко. Можно же примерно посчитать, сколько шагов должна сделать лошадь. К тому же здесь у русских нет пик. Точно. Тут у них пушки и их расчеты. Первый раз им удалось побить гусар, но их… Казацкие хоругви не постигнет такая участь. Слишком рано разрядились русские пушкари. Слишком далеко они ударили.

Время шло, лошади двигались вперед. Все чаще под ногами попадались тела павших товарищей. И вот наконец призыв к бою.

— Пали!

Аркебуза в руке громко бабахнула. Приклад привычно ударил в плечо, а искры из затравника, вылетев, обожгли щеку. Ухо заложило, в ноздрях не чувствовалось ничего, кроме кислятины от сожженного пороха.

Мимо прошли собратья второго ряда и слышно было, что следом двигается третий.

Руки Стэфана привычно убрали аркебузу в кобуру. Сейчас будет приказ к лихой рукопашной. Только собратья отстреляются.

Миг. Вышедшие вперед вскинули карабины. И тут по ним ударили из дыма. Пули разили на излете. Доспехи, хоть и не латы, все же были некоторым подспорьем на такой дистанции. Не идеально, не всегда, но защищали. К тому же никто из стрелявших не видел врага. Как и отсюда с коней не видно, что там. Так и из дыма тоже не видать.