Мидвест - Сергей Игоревич Давыдов

Сергей Давыдов

МИДВЕСТ

Мультимодальная повесть

№ 211

Freedom Letters

Берлин

2026

© Сергей Давыдов, 2026

© Freedom Letters, 2026

Фотографии из архива автора

Меня всегда увлекало

Освоение Среднего Запада,

Вечного межземелья,

Потому что всю свою жизнь

Я осваиваю какой-то там Мидвест

Как триумфальный нувориш,

Как любопытный индеец

И пионер-аутсайдер,

Которого привязали к земле.

И пока ты её не освоишь,

Не сделаешь ей

Хорошо так и ласково

И по её правилам,

Известным лишь только ей, —

Она не отпустит.

Я родился в западной середине

Огромной русской степи,

На огромной и вечной реке.

Я живу в западной середине

Снова и снова.

И где бы я ни был,

Я всегда в межземелье,

Я мидвест-бой.

Я люблю эти все

Пролётные штаты,

Лиминальное поле,

Стальные утопии,

Съедаемые травой и тоской,

Глотающий душу ландшафт

Вечной степи

С её ураганами

И вечной усталостью.

Люди шли в эти земли долго и долго,

Превращаясь в ледяные скульптуры

В нескольких метрах от дома.

Они смотрят на дом сквозь метель

Снова и снова.

И снова и снова

Не могут двинуться с места.

Они терпят жару и песчаные бури,

Тишину среди катастроф.

И они остаются

Дышать той же землёй,

Что их кормила.

Задыхаться землёй,

Скрипеть на зубочках,

Проглатывать бурю вместе с надеждой.

И весь этот текст будет об этом —

О ласке и нежности новой земли

И её освоении.

глава 1. 2022

У меня нет никакого волшебного слова, которое может помочь нам всем, но у меня есть простые человеческие слова. Вот они.

В конце уходящего года, когда объявили мобилизацию, я складывал горку сильнодействующих препаратов в мамину пиалку на случай, если ко мне снова придёт полиция. Все бежали, но у меня не было такой опции. Я хотел закинуться таблами быстро, если полиция решит снова меня увезти, и пока они везли бы меня, я бы гарантированно отрубился и умер. И я точно знал, что делаю, потому что я точно понимал, из чего я состою и без чего не смогу жить дальше. Я очень любил эти мамины пиалки из Таджикистана, потому что они сочиняли мне настоящий дом и радость, которых у меня не было. И я скучал по маме. А ещё у меня уже был «Спрингфилд», который все боялись брать, и я думал, что он важнее, потому что идеи важнее человека. Я так думал.

Тогда я уже лишился всей работы в театре из-за моей антивоенной позиции, и участковый меня откровенно пас. Я сказал себе: даже если я поставлен в невыносимые обстоятельства, я окажусь сильнее. Никто не сможет оказаться сильнее моей воли. Они рассчитывают, что смогут распоряжаться моей жизнью, но они этого не получат ни при каком варианте. Это мой принцип и моя последняя власть. У каждого есть последняя власть над обстоятельствами.

А потом мне фантастически помогли друзья. И я никогда этого не забуду. Я не верил, что люди могут так помочь именно мне. Мы часто не понимаем, насколько мы кого-то радуем просто тем, что мы есть.

Я не буду тут называть имена, но среди них были художники, режиссёры, психиатры, кадровики, менеджеры и даже бывшие сотрудники полиции — это неважно. Там были ребята, с которыми я делал спектакли, и те, с кем мы переживали худшее время у ночного ларька в Самаре. И я буду бесконечно благодарить каждого, кто оказался тогда живым человеком, а не функцией.

Тут три морали:

Даже самое плохое проходит.

Нет ничего важнее людей.

Мы ходим по жизни очень неуклюже,

но мы не модели Victoria’s Secret, чтобы

ходить как положено.

Смерть в России — это услуга,

предоставляемая государством.

От неё нельзя отказаться,

как от уборки подъезда

или вывоза мусора.

Такие у нас общедомовые

расходы.

На частичные войны

люди ходят частями,

частично мобилизуются

и так же всегда возвращаются —

частями.

В частичную эмиграцию —

ну то есть временную, ну посмотрим,

до лучшего —

люди тоже отправляются по частям:

отдельными чемоданами и

бандеролями,

пакетами документов,

а потом собираются или совсем

рассыпаются.

На родине у всех них любимые —

тоже частями:

там и тут,

в себе и отдельно,

живые и мёртвые

в течение дня.

Но люди однажды всегда собираются

в большое рукастое тело

из частей иммигрантов и

мобилизованных,

живых и мёртвых,

чемоданов и бандеролей —

без исключения

собираются.

НИКТО НЕ ХОТЕЛ СТАТЬ ЧАСТЬЮ ИСТОРИИ

Никому не становится лучше от мысли,

что он стал частью истории.

Никому не становится лучше

оттого, что он — как в том фильме «Наши матери, наши отцы».

С начала войны я живу в Германии,

вынужденно учу язык, перебиваюсь в общагах

с другими вынужденно уехавшими.

В Германии всё пропахло историей,

и иногда я не понимаю, как немцы с этим живут.

Рядом с моим хаймом в Германии

был концлагерь.

Рядом с моим домом в России

всё время стоит моя русская боль,

и её хорошо видно, как одинокую новостройку

в степи пригорода.

Как скалу на тарелке.

Россия во мне — это степь,

в которой ты обречён быть беззащитным и голым.

Германия рядом со мной стоит чёрным лесом,

я в нём — маленький сжавшийся камень,

осколок древней скалы, оставшейся с древнего моря

и поросшей

шварцвальдским мхом.

На самом деле в Германии

я чувствую каждый день моё большое раскаяние

и такую же большую надежду,

и это нас точно объединяет.

Это сложно объяснить, но я буду стараться.

Германия — это безмерная страна.

Россия — это безмерная страна.

И всем нам с этим ужасно тяжело жить.

Я постоянно об этом думаю.

Что никто не хотел быть частью истории.

И я всегда думаю, как я должен

с этим быть.

Мэт и Андрюша расставались.

Один слушал грустную Бритни,

другой — Behind Blue Eyes Limp Bizkit

и уехал из Самары на мобилизацию.

А второй ещё оставался бояться

и потом тоже уехал.

В другую страну.

Потом они горевали на разных концах

страны и планеты,

и они были общим чувством необратимости.

Прости, но мы стали частью истории.

Прости меня.

Прости меня.

Дорогой друг,

единственная маленькая вещь, которую я могу сделать, —

это быть для тебя маленьким самураем

и всегда