Мидвест - Сергей Игоревич Давыдов

я не настоящий я,

а их я.

Я понял, что тут нельзя по моему брату Францу плакать.

А потом она дала мне салат какой-то, типа оливье.

И я начинаю его жрать усердно, чтоб не зарыдать и не спалиться.

А я смотрю — в нём колбаса какая-то не колбаса,

жёсткая очень,

волокнистая.

Я спрашиваю:

— Чё за колбаса странная?

А она говорит:

— Так это мой член.

Я просто, блядь, охуел с этого.

Типа — как член?

Откуда, мам?

Фрейд какой-то.

А она, такая, типа:

— Мне он больше всё равно не нужен,

вот, я его в салат покрошила.

Тебе пригодится.

Ты кушай, кушай,

хороший мой,

тебе нужнее —

у тебя миссия,

ты отличный парень, Серёжа,

ты должен быть отличным

и делать так,

чтобы никто не мог сказать обратного,

иначе спалят тебя, Серёжа,

и съедят.

А я жру этот салат и еле сдерживаюсь, чтоб не блевать.

А потом

я сидел и думал, как мне найти брата.

Я должен,

я просто

обязан.

Хотя бы руку пожать.

Он такой крутой у меня был —

мой брат,

хоть я его не видел ни разу, но чувствовал:

он крутой,

это у него миссия,

а я тут по ошибке, как бы по роковой случайности, —

он как бы настоящий,

а я как бы нет.

А потом я вспоминаю, что это из-за меня он пропал.

Что, типа, когда меня занесло в этот мир,

моего брата из него выкинуло чёрт знает куда,

и это я виноват.

И я уже не помню, чё было дальше, но, в общем, я в этом мире застрял.

Я так ни хуя и не понял, чё в нём надо делать,

я просто…

я просто косил умело,

что, типа, знаю, чё делать,

кто есть кто

и как жить.

Мне просто говорили, чё делать,

и я делал.

Мама с подружкой.

И вот помню,

что я живу уже, кажется, год,

десять,

и миллион

этой вот чужой жизнью другого Серёги.

И вроде всё ок, но хочется умереть.

Но это плохо.

Я хороший мальчик.

Я очень, блядь, хороший мальчик.

Я не дерусь, не курю при маме и делаю всё, что мне скажут.

Когда мама плачет, я всегда её утешаю,

потому что она не должна из-за меня плакать.

Я — идеальный парень.

Я больше ничего не могу.

Нет, я не понимаю: зачем она всё время завязывала мне шнурки?

Надо мной вся команда смеялась.

Взрослый лоб, спортсмен на хуй, а ему мама шнурки завязывает.

Но маму нельзя обижать.

Она одна ведь воспитывала,

она больная, ей нельзя стрессы.

Я должен быть хорошим, иначе мама умрёт.

Она так мне и говорила:

— Серёжа,

будь хорошим, ты моя надежда,

иначе я умру,

я ради тебя живу.

И вот я живу этой жизнью, которая мне не нужна и не принадлежит.

Живу, пока она живёт».

Всё это мне приснилось однажды.

И я правда так думал:

что нельзя умирать раньше мамы,

дяди

и их глупой собаки —

иначе как же они?

А потом я подумал: ну хватит

мнить себя Богом

всем нам.

ОБРЕТЕНИЕ ВЛАСТИ

Мне снилось, что я стал сыном

Владимира, его клона из телевизора,

и другого военного деда,

и мы готовим ритуальный

новогодний стол —

крошим салаты, нарезки из

подмороженных кусочков людей,

чтобы удобнее резать,

ставим их в больших блюдах

в большой тёмной гостиной.

В мраморном телевизоре

показывают новогоднее обращение,

и они, эти трое, названные отцы,

смотрят друг в друга и улыбаются.

В новогоднюю ночь мы проводим

тёмный обряд

по привлечению новых магических

сил

на будущий год.

А я заменяю плоть человеков в закусках на собственную,

чтоб обессилить одного названного

ублюдочного

навязанного отца.

Он боится, но улыбается,

даёт пробу любимому,

говорит: «Ты — мой Кощей, я — твоя игла».

И тот меня раскусил,

потому что мясо моё на вкус словно

глина.

Они выбрасывают меня на холодный

холмистый пустырь,

окружённый узеньким рвом, —

это место как крепость без замка и стен,

только горки, —

и держат подмёрзшим на мокрой

земле, пока размышляют,

что со мной делать,

и я не могу от неё оторваться,

как при электроударе нельзя

оторваться

от источника тока.

Ко мне приходит молодая красивая

девушка,

похожая на журналистку из

телевизора.

Она объясняет: «Я всё понимаю.

Я тебя разделяю.

Я тоже ведь против.

Но папы решили убить тебя

лучшими ядами

и травить будут долго.

Они любят, когда всё длится

подольше.

А перед смертью тебе положен

психолог

по видеосвязи

и песня Газманова».

Они травили, меня вертолётило, как в

детстве от клея

или во взрослом запойном сне,

морозило, будто вот-вот уже,

но я никак не мог умереть —

отлетал, трясся, но жил

стабильно

под ядом.

И тогда все решили,

что меня нужно оставить,

чтоб изучить этот странный эффект.

Меня привели на собрание в

главный дворец,

погладили по головке, сказали:

«Это правильно, что так трясёшься,

теперь ты усвоил урок, сынок,

иди посиди там подальше, ублюдок,

а мы пока порешаем», —

и стали праздновать, что все снова

остались

в стабильности на подольше.

А потом моё внутреннее

напряжение тока,

моё внутреннее землетрясение,

трясучка ёбаная

прошла через ноги в мрамор

и землю —

меня так сильно знобило, что

от ударов согрелась земля.

Все испугались,

толкались, хватались за то, что

кажется твёрдым,

дрались за надгробные камни,

потому что не строили

аварийные выходы,

и только я один знал,

куда мне идти.

И я смог оттуда уйти,

потому что я уже был

на сырой и мёрзлой

свободе,

но тогда я просто не понял

в крепости, у которой нет стен,

что я умею

подчинять себе свою землю.

ИСТОРИЯ О СИЛЕ

Давай я лучше войсом запишу. Да. Странно, что не рассказывал. Хотя, вообще-то, я просто её забыл.

Я стал королём выпускного бала в школе. Хотя был главным лузером и открытым геем. Единственным. Меня аутнули, спалили порно на флешке. Я постоянно сбегал с уроков, я был полным лузером. Начал курить сознательно в девятом классе. Я всегда курил один, представляя, что я, типа, Курт Кобейн или какой-то одинокий панк. Короче, я вообще не хотел проводить время в школе. И тут, значит, выпускной бал. А чё может быть хуже, чем выпускной бал, если ты аутсайдер?

Ну, пришёл на бал в паре со своей одноклассницей, которая, как потом оказалось, была лесбиянкой. И мы очень старались быть парой.

Мне было так хреново, что я решил нажраться. Я нажрался вина, шампанского и всего, и потом в какой-то момент объявляют: «Сейчас у нас конкурс на короля и королеву бала», и я думаю: «А чё бы мне