Мидвест - Сергей Игоревич Давыдов

к троице — тоже.

ТОНКАЯ КРАСНАЯ ЛИНИЯ

Когда мне было примерно шестнадцать,

Я, как и все, смотрел и вёл «Тамблер».

И однажды я увидел фотографии пожилых женщин,

которые всю свою жизнь были вместе.

Я запомнил их строгие блузки и шерстяные юбки —

и другой вестиментарный мир в кадре.

И я им невероятно сочувствовал,

потому что две смелые женщины

всю жизнь отстаивали простое,

но кулачное право свободы

в своих строгих блузках и шерстяных юбках.

И я вспомнил забытый фильм «Тонкая красная линия» —

про солдат уже забытых войн, умирающих ни за что.

И в этот момент я подумал,

что нет разницы между бытовым сопротивлением

и военным.

Все мы немного солдаты.

Но никто не должен быть солдатом.

Люди должны носить свои строгие блузки

или звёзды,

расшитые стразами,

как они захотят.

И никто не должен бороться за право

жить с тем, с кем он хочет.

Недавно я чувствовал,

как по телу проходит тонкая красная линия.

Я не мог понять и проснулся — она как-то болела

между мной и ещё кем-то.

И потом я понял,

что эта тонкая красная линия,

как в том военном фильме, —

это то, что нас уже не отпустит.

Это шрам на нас всех.

И будут же прокляты те, кто нам её придумал.

ИЗ ВЕЖЛИВОСТИ

Однажды один русский парень

остался в России.

В квартире умершей бабушки.

Он долго шутил на кухне друзьям,

что все заветы отцов

теперь

сошлись в одной сраной бумажке,

ведущей на смерть.

Однажды одна мудрая красивая женщина

осталась в России —

красила луком пасхальные яйца,

и парень ей говорил, что они налиты кровью,

как лицо гипертоника,

как старый, зарытый в земле

ржаво-красный кусочек металла.

Ржавление — это горение.

Так говорили на химии в школе,

и он это помнил.

И им было весело оттого, что все эти фразы,

эти заветы отцов,

напоминали слова одного полудохлого мужика в телевизоре.

Слова одинаковые, заученные,

как школьниками к Девятому мая,

и рассказанные целой страной

громко и на отъебись.

Однажды другой русский парень

(русский на девяносто четыре процента —

он проходил генетический тест)

уехал в Германию и рассказывал,

как ему трудно,

как он ходил в церковь

и постоянно писал на трёх языках

в книге желаний у выхода

(он так её называл):

«Хуй войне, хуй войне, сбереги всех людей,

услышь меня, Бог, через гугл-транслейт,

Господи, я тебя так прошу,

но мне нечего тебе дать», —

и брал бумажные пасхальные яйца,

на которых на местном написано

для таких же, видимо, одиноких:

«Любимый» и «Друг».

Их нужно вешать в гирлянду,

эти бумажки.

И там было много слов, очень скучных

для парня и девушки,

и в целом разговор был из вежливости,

потому что парень был очень навязчив,

и церковь для девушки — это чистое зло.

И яйца лежали в воде очень долго,

становились темнее.

И этот вот парень на девяносто четыре процента

всё время орал, что он ненавидит

этот вот цвет —

как у гвоздик на поминках,

некрофилический цвет.

Они не знали, что делать,

они не знали, как жить,

и больше не могли слушать песни из юности,

не могли повторять заветы отцов,

всё побледнело и онемело,

как перевязанная рука.

Всё стало шумом

от стиральной машинки.

И тут они вспомнили,

что вместе чего-то хотят

очень сильно,

потому что давно ничего не хотели.

И они взяли,

подумали,

но так и не поняли.

Потом помолчали,

сказали «пока» хором в Зуме

и поклялись, что однажды

они все

вместе

вспомнят,

но пока так не получилось.

глава 3. время сновидений

СОН ПРО РОМАН НИКИТЫ ХРУЩЁВА И БИВИСА БЕЗ БАТТХЕДА

Персонажи: Никита Хрущёв, Бивис из «Бивиса и Баттхеда».

Молодой председатель профсоюза металлистов Никита Хрущёв грезит о кукурузе. Он часами рассматривает крепкие толстые початки в энциклопедии, которую он украл из Библиотеки Донбасса. Его жизнь меняется, когда на Донбасс приезжает такой же молодой и чертовски талантливый агроном Бивис Корнхолио, так же одержимый кукурузой, которую он называет полевым жемчугом. Между молодыми коммунистами завязывается дружба. Они целыми днями дёргают початки на чернозёме, пыжатся до самой ночи и, кончив работу, идут на перекур, чтобы снова испытать страсть и приняться за любимое дело вместе. Но однажды Бивис Корнхолио сообщает Никите горькую правду. Дело в том, что отец недоволен его поведением. Отец говорит, что Бивис, как и он, должен стать селекционером орхидей и любить нежное лоно цветка, а не грязные початки и морковки. Молодой красавец вынужден вернуться в Штаты, но Никита сохраняет в памяти профиль любимого. Таким он его и запомнил — в профиль. И хотя дружба закончилась, Никита сохранит любовь к кукурузе на всю оставшуюся жизнь…

СОН ПРО ВЛАДИМИРА СОЛОВЬЁВА

Сергей: Мне сегодня снилось, что моей соседкой по квартире стала студия Владимира Соловьёва, и он приходил ко мне и угрожал. Хотел, чтобы я заткнулся в собственной комнате, потому что разговоры мешают записывать ему эфир. Я проснулся ночью в поту и громко так сказал: «Слышь, бля!». А когда уснул обратно, его передачу уже закрыли.

ОТЛИЧНЫЙ ПАРЕНЬ

«В общем, даже стыдно как-то рассказывать.

Будто я попадаю в параллельный мир, а в этом мире есть я и мой брат-близнец.

И я как бы попадаю в себя, который не я —

я раньше в другом месте был с друзьями какими-то.

И я сижу с матерью у неё на работе, и там подружка какая-то.

Не знаю какая, я в этом мире вообще ничего не знаю,

но делаю вид,

что знаю.

Я её спрашиваю:

— Как брат поживает?

А я помню, что у меня, типа, был брат, и звали его

Франц.

Хуй знает почему — Франц.

И он был гений,

типа как Сноуден —

хакер, враг государства.

Он всё об этом мире знал, вообще всё,

всякие военные тайны и заговоры,

ну вообще всё.

Но ему не верил никто,

а он упрямый был и всем свою правду доказывал:

что мир ваш абсурдный и живёте вы в страшном сне.

И вот я спрашиваю мать:

— Как мой брат?

А она смеётся и говорит,

что умер.

Точнее, пропал без вести

и, наверное,

умер.

И, мол, слава Богу.

И, такая, гладит меня по головке и говорит:

— Зато ты у меня есть.

А у меня прям душу на части рвёт,

я зубы стиснул, чтоб не заорать от тоски —

и что, типа, я — это их «я»,

а не из другого мира «я»,

и что, типа,