меня! Ты заставил мои руки сделать это! Это ты убил её, а не я! Я бы никогда… никогда…
Смех. Теперь совсем близко, прямо за спиной, будто кто-то встал вплотную. Ледяное, влажное дыхание коснулось мочки уха, и шёпот прозвучал почти ласково, по-дружески:
— Разве?
Он попытался отшатнуться, но тело не слушалось, или не хотело слушаться.
— Слабый… слабый… слабый, — зашипел голос уже внутри его черепа. — Ты сам желал этого. Мы всегда были едины, наши желания — одно целое. Ты сам позвал нас в тот самый миг, когда впервые по-настоящему возненавидел себя и весь этот мир. Мы — твои верные, преданные слуги, исполнители самых сокровенных, самых тёмных желаний. Ты жаждал боли? Получай её сполна. Ты молил о силе, чтобы ни от кого не зависеть? Она теперь твоя. Ты захотел крови… И пролил её целой рекой. И ты наслаждался этим, помнишь? В тот самый миг, когда её жизнь угасала у тебя на руках, ты чувствовал не ужас… ты чувствовал ликование.
— Нет! — взревел он, и вскочил на ноги, ослеплённый яростью и отчаянием, готовый разорвать что угодно, даже собственное тело, лишь бы заглушить эти слова.
Бернар бросился вглубь пещеры, в самую густую темноту, не видя дороги, спотыкаясь о острые выступы скал и разбивая колени. Он метался, как загнанное животное, размахивая кулаками, которые со свистом рассекали воздух. Он бил по холодным камням, по скользящим теням, по самому мраку, но темнота лишь молча поглощала его бессильную силу, отвечая на каждый удар всё тем же многоголосым смехом. Он в ярости бился о шершавую стену, пока костяшки его пальцев не превратились в кровавое, липкое месиво, смешиваясь с каменной пылью.
— Мы можем помочь тебе… — голос внезапно стал мягким, обволакивающим, как шёлк. Он не угрожал теперь, а манил, обещал покой и забвение. — Просто пусти нас внутрь, полностью, без сопротивления, и мы избавим тебя от всей этой боли. Ведь она тебе больше не нужна, правда?
Юноша остановился, едва держась на слабых, подкашивающихся ногах. Руки бессильно опустились вдоль тела, дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Вся ярость ушла, оставив после себя лишь усталость.
— Нет… — выдохнул он почти беззвучно.
— Ты один. — Голос вновь зазвучал, но теперь с мнимой, ядовитой жалостью. — Ты сам отвернулся от друзей, от семьи, что так тебя любила. Ты сбежал от них, как жалкий, затравленный пёс, который боится даже собственной тени. У тебя больше никого нет. Ради чего ты продолжаешь дышать этот холодный воздух? Для чего ты живёшь? Что ты ещё можешь дать этому миру, кроме собственного страдания?
— Н…нет… — снова вырвался сдавленный, надрывный выдох, словно даже его собственный голос окончательно предал его, отказавшись служить хоть какой-то опорой.
Каждое слово Хаоса било точно в самую незащищённую цель, той горькой правды, которую Бернар отчаянно не хотел признавать даже в своих самых тёмных мыслях. Он и правда был абсолютно один. Это одиночество давно вытравило все краски из мира, сделав каждый новый день одинаково серым и бессмысленным. Даже боль — единственное, что он ещё по-настоящему чувствовал — уже не приносила ни очищения, ни
