злости, только усталость, опустошающую душу до самого дна.
— Слабый… — прошипел голос. — Ты даже не смог отомстить. Все, кто действительно виноваты в её смерти, живы. Они пьют вино за полными столами, спят в своих тёплых постелях под шёлковыми одеялами. А ты… ты гниёшь заживо в этой каменной дыре, терзаясь лишь собственными страхами. Ты — ничтожество, жалкая, беспомощная тень, которая даже не смогла стать по-настоящему страшным монстром. Ты даже этого не заслужил.
Его кулаки сжались до болезненного хруста, пальцы впились в изодранные, залитые кровью ладони, но он уже почти не чувствовал боли. Астра… Перед внутренним взором всплыло её лицо в последний миг: бледное, с тёмными тенями под закрытыми глазами, которые угасли, глядя прямо на него, полные непонимания. Он снова почувствовал под коленями липкую, тёплую лужу, уловил тот сладковато-медный, тошнотворный запах. Вспомнил, как её губы дрогнули в последний раз, пытаясь что-то прошептать, и навсегда замерли.
— Нет! — выкрикнул он хрипло, с отчаянием. — Я ничего не мог сделать! Они бы не позволили!
— Мы можем помочь тебе… — голос Хаоса стал нежным. — Мы дадим тебе настоящую силу. Ту, перед которой они все будут бессильны.
Пауза, полная манящей, звенящей тишины, в которой слышалось лишь тяжёлое дыхание Бернара.
— Кровь за кровь. Мы дадим тебе всё, чего ты так слепо, так отчаянно жаждал в ту ночь. Всё, чего боялся даже в мыслях попросить. Просто пусти нас… открой дверь до конца… и не останется ни одного виновного. Ни одного. Ты сможешь всё исправить.
Мир вокруг словно замер, затаив дыхание, выжидая. Тишина давила на уши, оглушая, и только бешеный, неровный пульс гремел в висках, отбивая дробь его собственной судьбы. А этот шёпот тянулся к нему, как шёлковая, смертельно нежная петля, предлагая надеть её на шею самому. Бернар медленно, почти безвольно опустился на колени на холодный камень. Всё тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Потухшие глаза уставились в шершавый, мокрый пол, но видели не его. Глубоко внутри, в самых потаённых уголках того, что когда-то было его волей, проползла тень сомнения и соблазна.
«Может… может, он прав?... Я не справляюсь… Я сломался. Слишком слаб.»
Он стиснул зубы до боли, пытаясь раздавить эти предательские, сладкие мысли, но они уже разлились по нему, как жгучий яд, отравляя каждую клетку. Его взгляд упал на руки — на окровавленные, изуродованные до неузнаваемости костяшки, на свежие сочащиеся раны и старые шрамы. Каждая боль была якорем, цеплявшимся за остатки его человечности, за то, что когда-то звалось душой. Каждая капля крови, медленно застывающая на коже, хрупким доказательством того, что он всё ещё жив. Всё ещё человек, пусть и сломанный, а не бесчувственное орудие или чудовище. Но стоила ли эта нескончаемая агония той крошечной, угасающей искры, что ещё теплилась где-то на самом дне, под грудой холодного пепла?
«Что я сделал после того дня? После того, как сбежал? Когда позволил себя
