пещеры, из той чёрной, живой вуали мрака, что клубилась в дальних углах, поднялся смех. Холодный, тягучий, лишённый всякой теплоты и смысла. Он скользил по воздуху, как змея, обвиваясь вокруг его позвоночника, оставляя после себя мерзкий след страха и глухого отвращения.
— Пришёл… — глухо, почти беззвучно прошептал Бернар.
Он резко вскинул голову, впиваясь воспалённым, безумным взглядом в пустоту перед собой, и сжал виски обеими руками так, что костяшки пальцев побелели, пытаясь выдавить этот навязчивый, отвратительный звук из своего сознания. Он пришёл. Опять. Тот самый голос, что вечно шептал на самой грани рассудка, тень, которая не просто преследовала, а питалась его болью.
Хаос.
— Убийца… — зашелестело у самого уха, и голос проскользнул по влажным, холодным стенам, будто сам ветер в расщелинах ожил, наполняясь злобной, человеческой издёвкой. — Ты насквозь пропитан её кровью, до самого нутра, и это… прекрасно. Такой насыщенный, густой аромат отчаяния.
— Уходи!
Его собственный крик был слабым, бессильным. Смех, доносившийся из темноты, лишь усилился, множась в сотне эхо. Он уже не звучал где-то далеко — он был везде. Сочился из каждой щели скалы, пульсировал в каждой тени. Он стал неотъемлемой частью этого места и, что страшнее, частью его самого.
— Куда нам уйти? — с притворной, сладкой и ядовитой нежностью прошептал голос, обволакивая его сознание. — Мы не гости, которых можно вежливо выпроводить за дверь. Мы — это ты. И ты — это мы. Мы в твоих костях, в твоей крови, в каждом шраме на твоей коже и в каждом кошмаре за твоими веками. Мы дышим, когда ты засыпаешь. Мы шепчем, когда ты пытаешься молчать. Мы любим эту боль, особенно когда ты пытаешься её ненавидеть. Мы часть тебя, Бернар, и всегда ею будем.
Мышцы на его скулах вздулись буграми, зубы с сухим, скрежещущим звуком сжались так, что, казалось, вот-вот раскрошатся. Он не хотел этого слышать, не сейчас, не снова, не после той короткой, мучительной тишины. Подогнув ноги к груди, он прижал голову к коленям, сжав затылок, пальцы впились в кожу и побелели от напряжения. Дыхание сбилось в прерывистые, судорожные всхлипы, всё тело сотрясала мелкая дрожь.
— Ты злишься?
Бернар не ответил. Он никогда не отвечал напрямую, наивно надеясь, что молчание, игнорирование ослабит хватку этого голоса, заставит его замолчать. Но тот, наоборот, только крепче, глубже врастал в его плоть и разум.
Хаос низко, с наслаждением, как гурман, смакующий изысканное блюдо, рассмеялся.
— Злишься… Потому что один. Потому что сам себя изгнал в эту каменную могилу. Ты сбежал от них, от себя, от неё… Но ведь это ты выбрал этот путь. Ты сам принёс её в жертву.
Наконец он открыл глаза. Острый, почти животный взгляд прорезал тьму, и Хаос где-то в глубинах этого места понял: они дошли до самой сути. До того единственного имени, той единственной картинки в голове, что всегда делала юношу уязвимым. До той боли, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не зарастёт и не затянется.
— Нет! Это не я! — выкрикнул он, срываясь в хрип. — Это ты! Ты вселился в
