не мог войти. Никто не должен был увидеть.
Воздуха внезапно стало не хватать. Горло сдавило невидимыми клещами. Она судорожно, с хрипом втянула воздух, но он не шёл в лёгкие, застревая где-то в груди. Руки метнулись к шее, тонкие ногти впились в кожу, пытаясь сорвать это удушье. Грудь болезненно сотрясалась в беззвучных рывках. Лицо залила густая краска, вены на шее отчаянно пульсировали. Мир поплыл. Пол ушёл из-под ног, голова закружилась. Виски сжало обручем раскалённой боли. Сердце колотилось, глухие удары отдавались в рёбра. Колени подкосились, став ватными. Она рухнула на пол, и лбом с глухим стуком ударилась о холодный камень. Пальцы впились в ладони до крови — острая боль на мгновение вернула к реальности. Паника накрыла с головой, захлестнула без остатка.
Это произошло снова. Приступ.
Сколько их уже было? Счёт потерялся между детскими страхами и взрослой ответственностью. В самый пик казалось, что это никогда не кончится. Что так будет всегда — этот ужас, эта беспомощность.
Пальцы сжались в кулаки так, что кости побелели. Она хотела крикнуть, выплеснуть ком паники наружу, но даже на это не было сил. Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность, наполненную лишь бешеным сердцебиением и ужасом. Где-то в глубине сознания, под гул крови в висках, звучал тихий шёпот:«Ты не справишься. Ты не выдержишь. Ты сломаешься, и тогда всё рухнет». Мелисса глухо застонала, её спина дёрнулась в спазме. А потом, будто через вечность, она сделала первый вдох — прерывистый, свистящий, но такой долгожданный. Потом ещё один. Грудь тяжело вздымалась, выталкивая остатки паники. Тело медленно возвращалось к ней, но руки всё ещё дрожали, а ноги были слабыми. Пульс бился в горле, но она знала: самое страшное позади, надо просто переждать, как всегда.
Глава 10
БЕРНАР
Ледяной ветер пробивался сквозь узкие щели пещеры, хлёстко хлеща лицо юноши острыми, как иглы, снежинками. Но Бернар не морщился, даже не вздрагивал, лишь неподвижно лежал на голом каменном полу, уставившись в чёрный сырой потолок, где в темноте шевелились и переплетались призраки его собственных мыслей. Некогда живые, яркие глаза теперь окончательно потухли, в них осталась лишь пустота, в которую страшно заглянуть даже ему самому.
Эта пещера стала его добровольной клеткой. Ни один луч солнца не проникал сюда уже много недель, только вечный густой сумрак, завывание ветра в каменных расщелинах и мерное, однообразное капанье талой воды где-то в глубине, отсчитывающее бессмысленные секунды его самовольного наказания. Хоть юноша и перестал чувствовать физический холод, его душа замерзла окончательно, превратившись в глыбу льда, и он знал: оттепели не будет. Никогда.
Он наказывал себя день за днём, без передышки, без пощады, без возможности прощения. Каждый новый восход солнца где-то там, далеко за пределами его каменной тюрьмы, становился для него новой изощрённой пыткой. Он снова и снова, в мельчайших деталях, переживал ту самую секунду, что навсегда рассекла его жизнь на «до» и «после» — тот миг, когда время застыло, остановилось и весь
