увести, оставив её… оставив всё, что было дорого?»
Ответ был горьким.
«Ничего.»
Он спрятался в горах, как жалкий трус, лишь методично, день за днём изводя себя самоистязанием, но не сделал ровным счётом ничего, чтобы хоть что-то исправить, чтобы наказать виновных. Хаос был прав, и от этой правды скрутило живот. Он оставил тех, кто был истинно виновен в её смерти, жить и процветать, пировать на её костях. И за это одно он не заслуживал ни прощения, ни покоя, ни даже права дышать этим же воздухом. Грудь обжёг вдох, полный такого стыда, что хотелось вырвать себе горло.
«Я оставил тебя там совсем одну... Астра…»
Белая, слепая пелена застлала взгляд. Горячая слеза скатилась по грязной, запачканной кровью щеке, оставив след. Он яростно, с ненавистью вытер её тыльной стороной ладони, но было уже поздно — внутренняя плотина прорвалась. Плечи затряслись, и гробовую тишину пещеры разорвали сдавленные, хриплые рыдания, отразившись жутким, насмешливым эхом от стен. Бернар сжался в комок на полу, пытаясь спрятаться, исчезнуть, но бежал только от самого себя.
— Мы поможем тебе… — голос прозвучал вновь, с противоестественной, обволакивающей нежностью, словно убаюкивающий шёпот матери у постели больного ребёнка. — Мы разберёмся со всеми, кто причинил тебе эту боль. Сотрём их с лица земли. Ты больше никогда не будешь страдать. Просто позволь нам войти…
Это казалось таким простым, таким очевидным решением. Единственным выходом из бесконечного лабиринта собственных страданий. Он больше не видел никакого смысла в борьбе. Все мечты, ради которых он когда-то так жаждал стать сильным, рассыпались в прах. Что осталось? Пустота. И он сам, своими же руками, разрушил всё, к чему прикасался. Он медленно, с усилием приоткрыл пересохшие, потрескавшиеся губы. Одно слово. Всего одно короткое слово — «да» — и всё это закончится. Один шаг вперёд, и тьма примет его в свои безмятежные объятия, смоет всю боль.
Но…
Перед его внутренним взором, сквозь туман отчаяния, вспыхнул её образ. Не искажённый мукой последних мгновений, а тот, настоящий, что хранился в самой защищённой глубине памяти: ясный, живой взгляд, полный доверия, лёгкая, озорная улыбка, от которой светлело вокруг. А затем то, что он сделал — как она лежала бездыханная в его дрожащих, окровавленных руках.
— Нет! — хрипло, с надрывом выдохнул он, едва переводя дух. — Я не позволю… чтобы из-за меня это повторилось с кем-то ещё. Даже если мне суждено сгореть заживо, сгнить в этой яме… я не дам вам использовать меня снова.
Тьма вокруг вздрогнула, сжалась, как живое, оскорблённое существо, почувствовавшее неожиданную угрозу. Воздух зашипел, наполнившись напряжением.
— Глупец… — прошипел голос, и в нём не осталось и тени прежней сладкой убедительности, лишь холодная злоба. — Ты сам выбрал путь вечного страдания, и ты утонешь в нём, захлёбываясь собственной болью и беспомощностью. Но мы будем ждать, Бернар… Мы подождём. Мы ведь никуда не торопимся… У нас впереди вечность. Скоро увидимся. Очень скоро.
Голос исчез, растаял в темноте так же внезапно и бесследно, как и появился, но его ядовитое эхо ещё долго витало в спёртом воздухе пещеры, напоминая,
