Код Ордела - Александра Европейцева

яркого, бурного Шебада. Но в его спокойных глазах есть та самая глубина и надёжность, которых, как призналась как-то мать, ей всегда не хватало. Агес, познакомившись с ним, нашла его человеком немного замкнутым, но искренним. Она рада за мать. Рада, что Лерамине наконец-то не нужно ни от кого прятаться, ни за кого бояться. Они с Нами уже получили приглашение на церемонию и вовсю готовятся к поездке в Гаваард. Правда, Нами ворчит насчёт необходимость надевать дурацкий фрак, но в глазах у него тёплое понимание.

Отношения с Карведелем и Гаваардом стабилизировались до состояния холодновато-деловых, но взаимовыгодных. Торговые коридоры работают, технологии «АркТека» тихо революционизируют целые отрасли, а Ордел получает ресурсы и признание. Недавно, однако, случился небольшой дипломатический скандал. На общей межсекторной конференции по распределению квот на редкие ископаемые Ордел представляла… Агес Илдарин. Женщина. На совещании, где обычно сидели исключительно седовласые карведельские патриархи и гладколицые гаваардские логистики. Шок, перешёптывания, даже попытка протеста со стороны карведельской делегации. А всё почему? Потому что накануне Нами, уставший после недели аврала на гидропонных фермах, просто махнул рукой: «Любимая, ты же всё знаешь лучше меня. Справишься. Мне бы выспаться». И она справилась. Отстояла интересы города, оставив оппонентов в тихом бешенстве и молчаливом восхищении. После этого случая в Орделе появилась новая поговорка: «Хочешь мира — готовься к войне. Хочешь выиграть переговоры — отправь Агес».

И ведь всему Орделу не было никакого дела, что после конференции у нее еще неделю тряслись колени!

Вербета нашли мёртвым. Тело, изуродованное и брошенное в канаве. Даже его мать, узнав, отказалась забирать его для погребения, лишь сухо сказав посланнику: «Он сам выбрал свою смерть». Карведельские власти, не желая лишнего шума, тихо кремировали его в пустом зале муниципального крематория. Никто не пришёл. Ни друзей, ни родных. Так и закончилась история человека, которого погубила гордыня и желание быть правым любой ценой.

Идаг… Идаг осуждён. Его приговорили к пожизненному изолятору в высокогорной тюрьме Карведеля. Агес слышала, что это холодное, сырое место, где даже звуки города почти не долетают. Суд был долгим, показательным, с разбором всех его махинаций и заговоров. Агес на него не пошла. Ей совершенно не интересно, что с ним будет дальше. Его тень наконец перестала падать на её жизнь. Иногда, в редкие тихие минуты, она вспоминает отца и ту злобную записку, которую Шебад оставил брату. «На большее не надейся». Кажется, Идагу не удалось надеяться даже на малое. Его мир, выстроенный на жадности, ненависти и презрении, рухнул, погребя под обломками его самого. А её шумный, сложный, наполненный любовью, работой, криком дочери и тёплым дыханием Нами в затылок мир оказался сильнее. И в этом была главная победа. Не над дядей. Над самой идеей о том, что её место — в тишине и покорности.

А сейчас, качая на руках засыпающую Шанелу, Агес смотрела в окно, где над дюнами поднималось второе солнце, заливая пустыню медовым светом. Впереди была жизнь, не похожая на сказку, но ставшая ею. Сказка, которую она выковала своими собственными руками и сердцем. И это было лучше любой мечты.

* * *

Тюрьма Карведеля и правда была холодной. Сырость сочилась сквозь полированную базальтовую кладку тысячелетней давности, пропитывая воздух запахом плесени. В камере не было окон, только светящаяся панель в потолке, дававшая безжизненный, мертвенный свет, и тяжелая дверь из сплава, в которой даже смотрового глазка не было. Лишь щель для передачи пищи. Звуки города сюда не долетали. Только редкие шаги охранника в коридоре, отдававшиеся приглушенным эхом.

Идаг сидел на краю лежанки, покрытой тонким, жёстким матрасом, выпрямив спину, смотря в пустоту перед собой. На нём был серый тюремный комбинезон из грубой ткани. Его некогда безупречно подстриженные волосы были острижены налысо, а лицо, лишённое привычной маски расчётливой деловитости, осунулось и покрылось щетиной. Но глаза... глаза горели всё тем же холодным, неумолимым огнём. В них не было раскаяния. Только ярость, выжженная дотла, превратившаяся в твёрдый, чёрный уголь.

Пальцы его правой руки судорожно сжимали игрушку. Маленький стресс-кибер, когда-то сверкавший полированным пластиком и хромом, теперь был потёрт, покрыт мелкими царапинами. Его гладкая поверхность была влажной от пота ладони, нагретой до температуры тела. Он сжимал его с такой силой, что тонкий корпус слегка прогибался, издавая почти неслышный, скрипучий звук.

«Вот и всё, братец, — беззвучно шевелились его губы в полной тишине камеры. — Ты доволен? Лежишь себе в своей стерильной гаваардской усыпальнице, превратился в облачко энергии, а я... я здесь. Лишённый всего. Власти. Состояния. Уважения.»

Он вспоминал суд. Показания Гарна и Малка, этих продажных тварей, спасших свои шкуры. Голограммы с пиратского корабля. Финансовые отчёты, которые вывели на чистую воду все его махинации. Его собственные партнёры, те самые, что пожимали ему руку на похоронах Шебада, отводили взгляд. Его мир, такой прочный, такой предсказуемый, рассыпался, как карточный домик, от одного дуновения, которое устроили мёртвый брат и его жалкая дочь.

«Всё продумал, да? — мысленный шёпот становился ядовитым, шипящим. — До последней чёртовой запятой. Всё... всё было ловушкой. Ты знал. Знал, что я приду за твоим наследством. Знал, что не потерплю рядом с собой эту... эту полукровку. И подложил мне мину замедленного действия.»

Он сжал кибер так, что пальцы заболели. В ушах стоял звон от бессильной, сконцентрированной ненависти.

«Ты всегда был таким, Шебад. Самонадеянным. Продуманным.»

Ему вдруг с невероятной силой захотелось увидеть брата. Увидеть его лицо. Настоящее. Чтобы плюнуть ему в глаза. Чтобы крикнуть, что он был неправ. Что система, устои, порядок вечны. Что Шебад проиграл, даже выиграв. Потому что его победа была противоестественной. Уродливой. Как химера.

Но Шебада не было. Не было даже праха. Только память.

«Ты победил, — признался Идаг самому себе, и это признание было горче полыни. — Из могилы. Ты связал мне руки ещё тогда, двадцать лет назад, когда увёз эту гаваардку. А потом довершил дело из небытия. На большее не надейся...»

Он процитировал про себя эту фразу из записки, и каждый слог отдавался в висках ударами молота. Эта записка! Он до сих пор чувствовал жжение этих чернил на своей ладони, когда скомкал её в кабинете Гарона. «Мерзкий слизняк». Да. Возможно. Но слизняк, который пытался поставить всё на свои места.

А Шебад... Шебад был тем, кто оставил после себя хаос, в котором выросло нечто новое, чужое, пугающее.

Шаги в коридоре замерли у его двери. Щель внизу осветилась, и внутрь бесшумно въехала платформа с пищей — безвкусная питательная паста и стакан воды. Идаг