Код Ордела - Александра Европейцева
Мысль об ошибке не давала покоя. Указать на нее — значило привлечь внимание. Не только наставников, но и системных администраторов, сканеров, алгоритмов, всегда готовых вцепиться в малейшую аномалию. Аномалию, которой она и была. Ее цифровой двойник, Ратье, был безупречен — дерзок, но в рамках дозволенного, талантлив, но не вызывающе. Ошибка в официальном курсе — это вызов. Вызов, на который система обязана будет отреагировать.
Она снова посмотрела на схему. Ошибка была очевидна ее инженерскому чутью, переданному, должно быть, от отца. Нестыковка в резонансных контурах, которая при пиковой нагрузке неминуемо вела к каскадному отказу. Молчать? Позволить этой оплошности остаться в учебных материалах, зная, что однажды она может стоить кому-то жизни на реальном объекте? Или рискнуть? Рискнуть своим убежищем, своей единственной свободой.
Пальцы снова потянулись к клавиатуре, парящей в голографическом поле. Они дрожали. Она представила, как на форуме появляется сообщение от «Ратье Арнева» с пометкой «Критический анализ. Ошибка в базовой схеме». Взрыв комментариев. Споры. Проверка. Повышенный интерес. А за ним — риск. Всегда риск.
«Нет, — прошептала она сама себе. — Нельзя. Не сейчас. Не сейчас…»
Но чувство долга, странное и неуместное для затворницы, оказалось сильнее страха. Она не могла позволить этой ошибке существовать. Ее отец, Шебад, не позволил бы. Сжав зубы, она начала набирать сообщение. Короткое, вежливое, с выдержками из расчетов и моделированием последствий. Каждое нажатие виртуальной клавиши отдавалось в висках гулким эхом.
И в этот момент в дверь постучали.
Агес вздрогнула так, будто ее ударили током. Палец резко дернулся, едва не отправив незаконченное сообщение. Сердце заколотилось где-то в горле. Она мгновенно свернула все интерфейсы, и комната погрузилась в призрачную синеву, освещенную теперь только дежурным ночным светильником.
— Агес? Можно войти? — послышался за дверью тихий, мелодичный голос Лерамины.
Облачко, потревоженное резким движением, жалобно пискнуло и спряталось под пуф.
— Д-да, мама, входи, — с трудом выдавила Агес, чувствуя, как кровь отливает от лица.
Дверь бесшумно отъехала в сторону, и в комнату вошла Лерамина. Ее хрупкая фигура в простом платье цвета утреннего неба казалась еще более беззащитной в этом мерцающем полумраке. Ее лицо, унаследованное Агес, — большие глаза, тонкие черты — было бледным и напряженным. В руках она сжимала планшет.
— Мне пришло сообщение. Официальное, из канцелярии Гарона, — Лерамина говорила тихо, но каждое слово падало в тишину комнаты, как камень. — Твой опекун… решением синдиката и согласно межрасовым законам… назначен твой дядя. Идаг.
Воздух застыл. Агес не шевелилась, уставившись в потухший экран монитора, где только что кипела ее тайная жизнь. В ушах зазвенело. Она знала, что это значит. Со слов матери, с редких упоминаний об этом человеке. Все ее хрупкое мироздание, состоявшее из тишины, знаний и надежды, рухнуло в одно мгновение.
Она медленно подняла глаза на мать. Голос ее прозвучал глухо и отчужденно, будто принадлежал не ей, а той кукле, в которую ее сейчас превратят.
— И что теперь?
Она прекрасно понимала, что теперь. Теперь прощай, «Квантовый Инжиниринг». Прощай, Ратье Арнев. Прощай, мечта стать инженером. Ее будущее только что было перечеркнуто одной-единственной подписью.
Лерамина сделала шаг вперед, и синеватый свет окутал ее лицо, подчеркнув морщинки у глаз — следы давней печали и свежих слез.
— Я поговорю с ним, — тихо, но твердо сказала она. — Попробую убедить его, что тебе лучше остаться со мной. Что разлучать нас... неразумно.
Уголки губ Агес дрогнули в горькой усмешке, лишенной всякой теплоты.
— Он даже за нами перед похоронами не заехал, мама. Не прислал транспорта. Мы сидели здесь, в этой комнате, и знали, что в это самое время... — голос ее сорвался, и она резко сглотнула, — что в это самое время отец... уходит. И мы не смогли с ним проститься. Он не захотел этого тогда. Не захочет и слушать теперь.
Лерамина медленно, будто неся на плечах невидимую тяжесть, подошла к пуфу и опустилась на его край. Ее тонкая рука легла на одеяло, совсем рядом с коленом дочери, но не решаясь прикоснуться.
— Ты права, — прошептала она, и в ее глазах стояло недетское понимание всей глубины их безнадежного положения. — Он не захочет. Но я все равно должна попытаться. Это мой долг... как матери. Хотя шансов, — она горько улыбнулась, — шансов, моя девочка, у нас действительно мало.
Агес закрыла глаза и тяжело, с надрывом выдохнула, словно выдавливая из себя последнюю надежду. Воздух снова наполнился беззвучным гулом частиц, но теперь он звучал как похоронный звон.
— Их просто нет, мама, — ее голос прозвучал устало и безнадежно. — Никаких. Ты сама знаешь размер моего приданого. Он никогда не позволит мне самой выбрать себе мужа, как... как легко здесь, в Гаваарде, когда-то позволили тебе.
Последние слова повисли в воздухе горьким упреком не к матери, а ко всей жестокой игре судьбы. Лерамина потупила взгляд, ее пальцы бессильно сжали складку одеяла. Она вспомнила молодого промышленника из чужого, бурлящего страстями мира, который увидел в ней не хрупкое дитя Гаваарда, а ум и душу. Ту самую легкость, с которой ей позволили сделать выбор, оказалась иллюзией, за которую теперь приходилось платить ее дочери.
Агес отвернулась к затемнённому окну, за которым бездушным совершенством сияли башни Гаваарда. Её убежище, её хрупкий мир, построенный из света и знаний, трещал по швам, и сквозь трещины проступал мрак совершенно иного будущего.
В Карведеле у меня не останется ничего, — пронеслось в голове холодной, отточенной мыслью.
Здесь, в Гаваарде, существовали щели, сквозь которые мог пробиться свет. С разрешения главы семьи — а ее отец был таким главой — женщина могла учиться. Могла работать в научных или инженерных корпорациях, и ее ум ценился, пусть и как инструмент. К ее мнению, особенно в вопросе о замужестве, прислушивались. Брак считался выгодным партнерством, и согласие невесты было одним из факторов сделки. У нее были личные, неприкосновенные средства, которые она могла тратить по своему усмотрению — на книги, на искусство, на маленькие радости.
Ее мать, Лерамина, воспользовалась этой щелью. Умная, наблюдательная гаваардка, она встретила Шебада как личность. И он, могущественный карведелец, пошел против устоев своего мира, увидев в ней не вещь, а равную.
Но Карведель был другим. Жестким, патриархальным, пропитанным грубыми страстями и железными законами крови и власти. Там не было щелей. Там женщина была собственностью. Сначала отца, потом мужа. Ее тело, ее
