Код Ордела - Александра Европейцева
Остановившись, чтобы перевести дух, Агес с ужасом осознала, что не может выделить слюну, чтобы смочить их. Горло было сухим и шершавым, как наждачная бумага. Каждый вдох обжигал легкие.
Она сняла одно из своих туфель — тонкую, изящную, созданную для сияющих полированных залов. Подошва была почти прожжена, а ее ступня, покрытая красной пылью, горела. Мысль о том, чтобы пройти в такой обуви еще хоть километр, казалась безумием. Но идти босиком по раскаленному песку было равносильно самоубийству.
Отчаяние, ненадолго отступившее с первыми лучами солнца, вернулось с утроенной силой, приправленное новым, физическим страданием. Она снова поплелась вперед. Ее шаги замедлились, стали еще более неуверенными. В глазах стояли слезы, но они не текли — тело берегло последние капли влаги.
Она подняла взгляд к безжалостно-синему небу, где солнце висело теперь как разоблаченный палач.
«Всего лишь утро... — промелькнула в голове слабая, испуганная мысль. — А впереди... целый день».
И этот день казался ей вечностью, которую ей не пережить.
"Что я наделала?" — мысль ударила с такой ясностью, что у нее перехватило дыхание.
Глитер. Холодный, мертвый, бесполезный — но все же укрытие. Хотя бы от солнца. Хотя бы стены, к которым можно прижаться. Там были стены. А здесь — ничего. Только бескрайнее, плоское, палящее ничто.
Она резко обернулась, сердце заколотилось в надежде, столь же стремительной, сколь и безумной. Может быть, он еще близко? Может, она прошла не так уж далеко?
Но позади простиралась та же самая картина: бескрайние волны дюн, однообразные, безликие. Ни следа ее ног — ветер уже замел их рыжей пылью. Ни намека на темное пятно металла на горизонте. Только песок. Песок до самого края мира.
Она закружилась на месте, глаза лихорадочно выискивали хоть что-то знакомое — более высокую дюну, странный камень, что угодно. Но нет. Все дюны выглядели одинаково. Все направления были равны в своей безнадежности.
Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Она побежала. Не в ту сторону, где, как ей казалось, был глитер, а просто назад, туда, откуда пришла, надеясь на чудо, на проблеск памяти. Песок цеплялся за ноги, осыпался, каждый шаг давался с невероятным усилием. Она бежала, спотыкаясь, задыхаясь, пока уколы боли в боку и свист в ушах не заставили ее остановиться, согнувшись пополам.
Он исчез. Бесследно. Как будто его и не было.
Стоять на месте было невыносимо. Идти вперед — бессмысленно. Возвращаться — некуда.
Она медленно опустилась на колени, и горячий песок обжег кожу сквозь ткань платья. Бессилие охватило ее с новой, сокрушительной силой. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить боль душевную, этот всепоглощающий ужас осознания своей абсолютной, окончательной потерянности.
«Я сойду с ума, — прошептала она в раскаленный воздух. — Я умру здесь, и никто никогда не найдет.»
Ветер, ее единственный спутник, завыл в ответ, поднимая облачко пыли и засыпая след ее безумной пробежки. Он стирал ее присутствие так же легко, как она стерла из памяти путь к своему последнему укрытию.
Через пару часов солнце достигло зенита, превратившись в ослепительно-белый шар, выжигающий все живое. Каждый вдох был похож на глоток огня. Ноги, стертые в кровь туфлями, горели и немели попеременно. Голова раскалывалась от боли и жажды, в ушах стоял непрерывный звон. Она уже не видела горизонта — лишь мелькание песка под ногами, ослепительные блики и темные пятна в глазах.
Она шла, почти не осознавая этого, двигаемая лишь инерцией и остатками животного инстинкта. Шаг. Еще шаг. Еще. Песок предательски осыпался, заставляя спотыкаться, тратить последние силы.
И вот силы окончательно оставили ее. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, а затем грузно повалилась на бок. Раскаленный песок обжег щеку, но она даже не шелохнулась. Лежать было бесконечно легче, чем делать еще один шаг.
Усталость была такой всепоглощающей, что вытеснила даже страх. Мысли текли вязко и медленно, словно раскаленное олово. Смерть... Раньше это слово вызывало леденящий ужас. Теперь оно казалось лишь тишиной. Отсутствием этой боли в ногах, этого жжения в горле, этого палящего солнца, впивающегося в спину. Просто... концом.
Она смотрела в ослепительную синеву неба, и ей уже ничего не хотелось. Ни воды. Ни спасения. Ни даже того, чтобы ее нашли. Единственным желанием было лежать. Не двигаться. Позволить пустыне сделать то, что она делает лучше всего — поглотить, стереть, превратить в пыль.
Она закрыла глаза, и сквозь веки пробивался красный свет. В ушах, помимо звона, теперь отчетливо слышалось ее собственное, хриплое и прерывистое дыхание. Оно звучало как песок, пересыпающийся в часах, отсчитывающих ее последние минуты.
И это было... спокойно. Невыносимая борьба закончилась. Не было больше ни надежды, ни отчаяния. Только пустота и усталость, глубже любой пропасти.
Она не знала, сколько пролежала так — минуту, час, вечность. Время спрессовалось в плотный, раскаленный комок небытия. Сознание то уплывало в черный, беззвездный вакуум, то возвращалось, принося с собой лишь одно — тягучее, безразличное ожидание конца.
И вдруг — тень.
Она упала на ее веки, приглушив кроваво-красный свет, что пробивался сквозь них. Прохлада. Мираж, подумала она лениво, очередная насмешка пустыни. Но тень не исчезала. Она была плотной, реальной.
Потом чьи-то руки. Грубые, сильные. Они приподняли ее голову, и что-то холодное и твердое коснулось ее запекшихся губ. Инстинкт сработал быстрее мысли. Рот приоткрылся сам, и в него хлынула...
Вода.
Первые глотки она почти не чувствовала. Тело было слишком слабым, слишком отрешенным, чтобы воспринять это чудо. Затем, по мере того как живительная влага смачивала горло, смывая соленую горечь, в нем вспыхнула жадная, животная потребность. Она уже не пила — она жадно глотала, давясь, но не в силах остановиться, впиваясь слабыми пальцами в чью-то руку, державшую ее. Ей было все равно, откуда она, кто ее дает. Это была жизнь, вливающаяся в нее обратно.
Когда питье прекратилось, она безвольно откинула голову. Силы открыть глаза все еще не было — веки казались свинцовыми. Но туман в голове начал понемногу рассеиваться, уступая место смутному, расплывчатому удивлению.
Потом ее подняли. Легко, как перышко. На мгновение она повисела в воздухе, а затем ее животом уложили на что-то... мягкое. И теплое. Не обжигающее, как песок, а живое, согревающее
