Код Ордела - Александра Европейцева
И все же, даже сквозь толщу страха и жалости к себе, в глубине души тлела та самая искорка, что зажглась, когда она решила бросить вызов учебной программе. Та самая, что заставила ее найти слабое место в схеме импульсного стабилизатора. Та самая, что толкнула ее на побег из каюты-ловушки.
Сдаваться было легко. Это был путь наименьшего сопротивления, к которому ее приучила вся ее жизнь. Но что-то внутри, упрямое и несгибаемое, отказывалось гасить этот крошечный огонек.
Она не знала, что делать. Никакого плана не было. Только слепая, инстинктивная воля — прожить еще хотя бы один час. Еще один рассвет.
Дрожа от холода, Агес закуталась в термоодеяло плотнее и уткнулась лицом в спинку кресла. Снаружи завывал ветер, пересыпая песок с дюны на дюну, засыпая следы ее падения. Мир сузился до размеров холодной кабины и до следующего удара ее собственного, все еще бьющегося сердца.
Ночь тянулась бесконечно. Агес не спала. Каждый нерв был натянут струной, каждый звук снаружи — шелест песка, скрип остывающего металла — заставлял ее вздрагивать и вжиматься в кресло. Холод проникал сквозь тонкое одеяло, пробирался под одежду, костенил пальцы на ногах и руках. Она дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, стиснув зубы, чтобы они не стучали.
Мысли метались по замкнутому кругу: от леденящих душу картин медленной смерти — обезвоживание, переохлаждение — к горьким воспоминаниям о капле воды, которую она не допила утром, о крошке хлеба, оставшейся на тарелке после завтрака. Ей казалось, что она чувствует, как влага покидает ее тело с каждым выдохом, как сжимается от голода желудок. Это было невыносимо. Ей уже казалось, что она зря сбежала. Может было лучше остаться там, на корабле? Получить свой плазменный выстрел, когда пираты вдоволь бы натешились с ней? Может лучше быстрая смерть, чем долгое и мучительное ее ожидание?
Когда за стеклом наконец начал разливаться серый, безрадостный свет утра, Агес почувствовала себя совершенно разбитой. Голова гудела от недосыпа и обезвоживания, губы потрескались, во рту стоял мерзкий медный привкус. Но с первыми лучами солнца пришла и первая за ночь более-менее ясная мысль.
Сигнал бедствия.
Она с трудом отлепилась от кресла, ее тело затекло и болело. Пальцы, одеревеневшие от холода, с трудом нащупали кнопку включения коммуникатора. Экран остался черным. Она тыкала в сенсоры снова и снова, пока до ее сознания не дошла простая истина: резервные аккумуляторы, которые она всю ночь тратила на обогрев, сели окончательно. Глитер был мертв не только как летательный аппарат, но и как источник энергии. Последняя ниточка, связывающая ее с цивилизацией, оборвалась.
"Дура! — пронеслась мысль. — Какая же я дура!"
Это было последней каплей. Она опустила голову на холодную панель приборов и снова зарыдала. Но эти слезы были иными — не горькими, а яростными, полными бессильной злости на собственную беспомощность, глупость, на сломанную машину, на всю эту жестокую, бессмысленную ситуацию. Она била кулаком по неподвижному штурвалу, пока костяшки не заныли.
И именно в этой точке отчаяния, на дне, куда ее загнали голод, холод и страх, в ее сознании, как искра, вспыхнула безумная, отчаянная идея.
Кочевники. Пустынные варвары.
В памяти всплыли обрывки данных, сухие строки из архивов и учебников по этнографии, которые она пролистывала из любопытства. «Племена пустыни Ордела... Ведут кочевой образ жизни... Социальная структура — клановая... Технологический уровень — низкий, с акцентом на выживание в агрессивной среде... Избегают контактов с техногенными цивилизациями Гаваарда и Карведеля... Считаются непредсказуемыми и потенциально враждебными».
Это был прыжок в пропасть. Встреча с ними могла означать смерть, еще более страшную, чем медленное угасание здесь. Рабство. Пытки. Но это был шанс. Пусть призрачный. Пусть один из десяти тысяч.
Бездействие же было стопроцентной смертью. Медленной, унизительной, в одиночестве. Сидеть и ждать конца в этом металлическом гробу — это было выше ее сил. Ее отец, Шебад, никогда не выбрал бы такой путь. Он боролся бы до последнего вздоха.
Мысль о том, чтобы просто идти, сдвинуться с места, казалась одновременно безумием и единственным возможным действием. Бездействие было пыткой. А глитер... глитер был теперь всего лишь бесполезной грудой металла, памятником ее неудачному побегу и собственной глупости.
«Идти, — прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло и чуждо. — Просто идти».
Она с трудом поднялась на ноги, откинула спасительное, но бесполезное теперь одеяло. Осмотрела себя. Траурное платье было порвано и испачкано, тонкая ткань не могла защитить ни от палящего солнца, ни от ночного холода. На ногах — легкие туфли, абсолютно не приспособленные для пеших переходов по дюнам.
Обыскала кабину в последний раз, уже без особой надежды. В аптечке нашла небольшой рулон стерильного бинта и пузырек с антисептиком. Смехотворные средства для выживания в пустыне. Больше ничего.
Собрав всю свою волю, Агес подошла к аварийному люку. Ручной механизм сработал с трудом, с громким скрежетом. Поток сухого, раскаленного воздуха ударил ей в лицо, заставив закашляться. Солнце, поднявшееся уже над горизонтом, ослепило ее.
Перед ней простиралось бескрайнее море песка. Ни признака тени, ни намека на воду. Только волны дюн, уходящие к кроваво-красному горизонту.
Она сделала шаг из глитера. Песок поддался под ее ногой, осыпаясь. Еще шаг. И еще.
Она не знала, куда идет. Просто вперед, прочь от этого места, прочь от своего металлического надгробия. Может быть, удача, отвернувшаяся от нее, все же сжалится и улыбнется. Может быть, за следующей дюной она увидит след. Услышит колокольчик каравана. Увидит дымок костра.
Агес шла, спотыкаясь о сыпучий песок. Она была одна. Совершенно одна в безмолвном, безжалостном мире. Но каждый шаг, каждый метр, отвоеванный у пустыни, был ее крошечной, отчаянной победой над отчаянием.
Первые лучи солнца, сменившие ночной леденящий холод, показались ей благословением. Она расправила плечи, почувствовав, как приятное тепло разливается по застывшим мышцам, прогоняя остатки ночной дрожи. Казалось, мир стал хоть чуточку добрее. Она даже на мгновение закрыла глаза, подставив лицо небу, вдыхая сухой, но уже не леденящий воздух.
Но благодать была короткой. Медный диск солнца, поднимаясь выше, быстро сбрасывал с себя утреннюю мягкость. Тепло превратилось в жар, затем в иссушающий зной. Песок под ногами из прохладного и рыхлого стал раскаленным, и жар через тонкие подошвы туфель жег ступни. Воздух заколебался маревом, искажая горизонт, делая его насмешливым, недостижимым миражом.
Солнце жгло нестерпимо. Оно било в макушку, в плечи,
