с крестами. Где люди держались — там тише. Где не разбежались — стоит. Каждая такая точка — узел.
Линия фронта — двадцать вёрст. Растянутая, тонкая. Священников не хватает, молитвы не хватает, людей не хватает. Растянешь — порвётся. А если сжать в узлы — каждый узел крепче. Брандт сказал: чем больше людей рядом, тем легче. Значит — не растягивать. Собирать.
Сеть опорных пунктов. Малые гарнизоны, смешанные — русские, австрийцы, кто угодно. Связь между узлами. Дозоры. Маршруты.
Пехота. Штыки. Люди.
Наступление: от узла к узлу. Занять деревню — поставить гарнизон — двинуться к следующей. Сеть растёт. Давление сжимается. Верста за верстой, застава за заставой — пока пустыня не станет дорогой.
Корнилов присел на корточки. Сорок шесть лет, двое суток без сна, сегодня умирал — колени напомнили обо всём сразу. Подобрал щепку от разломанного ящика. Снег — плотный, наст, щепка оставляла борозду.
Начертил круг — лагерь. Обвёл дважды. Первый узел. Точку западнее, крупнее — город. Линию на восток — лес, за ним свои.
Потом — точки. Одну — деревня к северу, три версты, Брандт упоминал: стояла в октябре, сейчас — не знал. Другую — южнее, развилка дорог, там должен быть крест на перекрёстке. Третью — церковь, Брандт показывал колокольню на горизонте, в ясный день видно. Видно — значит, стоит.
Между точками — линии. Щепка чертила — борозда за бороздой, неровно, криво. Карта росла.
Сеть.
Громов подошёл. Встал рядом — молча, руки за спиной. Смотрел на чертёж. Корнилов не поднимал головы — чертил. Точка, линия, точка.
Громов стоял долго. Потом — медленно, тяжело, как садится человек, у которого болит всё, — опустился рядом на корточки. Ладони на коленях — те самые, которые переворачивал на просеке, проверяя. Сейчас — неподвижные. Смотрел на точки, на линии, на круг лагеря в центре.
— Это что? — спросил.
— Это как мы будем воевать.
Молчал. Смотрел. Щепка чертила. Громов следил за ней, как за стрелкой компаса.
— Людей нет, — сказал наконец. — Патронов нет. Связи нет. До своих — лес, а в лесу...
Не договорил. Оба знали, что в лесу.
Корнилов показал щепкой. Круг — лагерь, сорок человек. Его десять — пятьдесят. На востоке, за лесом — корпус, двенадцать тысяч, если дойти. Между ними — деревни. Кто-то держится. Кто-то — нет.
— Дойти надо, — Громов сказал. Не возражение. Задача. Как говорил на позиции: не «невозможно», а «как».
— Дойдём.
Громов смотрел на карту в снегу. На точки. На пустые пространства между ними. На борозды, которые были дорогами. На круги, которые были крепостями. Потом — на Корнилова. Долго, прямо, как на просеке — когда расстёгивал рубаху, когда показывал грудь без клейма.
— Наступаем? — спросил.
Корнилов выпрямился. Щепку — в карман. Посмотрел на лагерь: костёр догорал, люди укладывались, у барака часовой — австриец с русской винтовкой. Проволока. Первый узел.
Посмотрел на запад — поле, давление, город за горизонтом. На восток — лес, тёмная полоса без края.
Ожог горел под гимнастёркой. Контур креста, от перекладины до перекладины. Боль не прошла. Не пройдёт.
Тася. Наташенька. Юрка.
— Наступаем.
