Дом без соседей
РАССКАЗЫ
ПОБЫВКА
В конце лета я шел мимо снесенного дома моих деревенских соседей. Шел и остановился, увидев ярко цветущие в бурьяне красные мальвы. Соседский дом давно разобрали. Но осталась почему-то не разобранной печь, да уцелело возле нее дощатое, вверх перевернутое крыльцо. И возле печи и крыльца красовались, горели мальвы…
Без людей усадьба затравенела, отошла быстро под выгон. Печь же посреди усадьбы на удивление оставалась целой. И выглядела она как памятник, выкрашенный в белый цвет.
И странно смотрелась эта печь на зеленом непаханом огороде. Странным тут было не то, что она осталась, а то, что никто не прикоснулся, не тронул, не разломал ее. Когда-то оставленные без домов печи тут же разбирали на кирпичи; сейчас нужда в кирпичах отпала.
Летние дожди не смыли с нее побелку, время сохранило даже ступеньки, по которым взбирались греться на печь ребятня и взрослые. Оставаясь целой, печь, казалось, готова была и сейчас приносить пользу. Затопи — и она все так же сварит, обогреет, высушит…
В таком же сиротстве, как и печь, стояли яблоневый сад, ветла на меже и три старые высокие березы, росшие некогда под окнами, выходящими на дорогу.
Никак не хотелось уходить от этого, давно не паханного никем, огорода, и я задержался на запущенной, заросшей усадьбе. И хотя усадьба была забытой, но не забывалось то, что некогда случилось здесь со мной…
* * *
Я служил в армии, и зимой меня отпустили домой на побывку. Те несколько дней, что провел я дома, как назло, дымили метели. Поля и дороги покрылись поземкой. В деревне ходили в тулупах и валенках. Один я разгуливал в кирзовых сапогах и щегольской, перекроенной перед отъездом шинельке. И было мне всех теплее: наконец-то я оказался дома, в родной деревне… Почти все мои сверстники, кто служил, побывали уже в отпусках. Теперь же приехал и я.
Отпуск мой тек без каких бы то ни было осложнений и приключений. Если что и огорчало, так это долгие, затянувшиеся метели. Неделю кряду не утихали они. Из-за них я не мог никуда пойти. С утра до вечера мятущийся белый дым заволакивал деревню и насыпал сугробы. С трудом удавалось сходить по воду, откопать дрова, принести сена стоявшим в хлеве овцам и корове.
До отъезда оставалось чуть больше суток, и я уже начал было сокрушаться, что по такой погоде мне и к станции не добраться. Но в конце последнего отпускного дня за окнами разом посветлело, повеселело, поугомонилось, и я понял, что метель хотя и не утихла, но все равно пошла на убыль, начала выдыхаться. Я тут же решил устроить в клубе прощальный вечер. Идею мою девчонки и парни одобрили. Однако главным, ради чего затевался предотъездный вечер, было желание встретить и проводить домой кого-нибудь из девчонок деревни. Я знал, что деревня с особым интересом и любопытством следила за тем, кого выберет отпускник, с кем пойдет после танцев. Про себя я решил, что о девушке, с которой пойду я, решительно никто знать не будет. На то я и солдат, чтоб уметь хранить тайну, оставить с носом чересчур любопытных.
Так рассуждал я, готовясь к прощальной вечеринке в колхозном клубе.
Я танцевал то с одной, то с другой девчонкой, и поэтому было не угадать — к чьему двору я сегодня направлюсь.
А не пойти провожать я не мог. Какой же отпуск, если солдат никого не проводил, не обнял, не поцеловал…
На последний танец я пригласил соседскую девчонку Галку и как бы между прочим сказал, что хорошо бы нам домой пойти вместе.
Галка согласилась без особого удивления: вместе так вместе, что в том плохого — дома рядом.
Мы вышли из клуба одновременно со всеми. Потом я задержался, чтобы Галка ушла вперед, подождал, пока удалятся остальные, и только тогда нагнал ее.
Ветер нес нам навстречу снег, предвещая скорую оттепель. Наши дома располагались на отшибе, разделенные выгоном и дорогой к ферме. Было за полночь, и деревня спала зимним мертвецким сном.
— Тебе туда, — показала Галка на мой дом.
Однако оставлять ее одну я не намеревался. Мне хотелось побыть с Галкой как можно дольше. Я уезжал завтра на заставу, и неизвестно, когда-то еще доведется побыть мне вдвоем с девчонкой…
— Заметет тебя или волк унесет, — пошутил я.
— Тут рядом… — неуверенно ответила Галка. — Как-нибудь доберусь.
Молча и незаметно приблизились мы к мостику через канаву между улицей и Галкиным домом. Шумели заснеженные березы, темнели напротив окна.
За плетнем в глубине огорода виднелись яблони, и между ними в снеговой шапке — стожок, где-то там, где сегодня увидел я красные мальвы.
Потоптавшись на дощатом переходе, мы направились в глубь двора и остановились там в зимнем затишье — между хлевом и домом. Днем от стожка к хлеву носили сено, и в воздухе еще держался запах сухой летней травы. Голова хмельно кружилась от него после поездов, вокзалов, казарм и душного клуба. Так хорошо и уютно было в затишье двора, что и говорить ни о чем не хотелось.
Галка от холода вскоре запереступала с ноги на ногу, и я, заметив это, неожиданно для себя поднял и посадил ее на перекладину прислоненной к стене чердачной лестницы. От такой моей прыти Галка смутилась.
— Зачем ты? — тихо сказала она, уже сидя на лестнице.
И я понял, по голосу Галки понял, что «выходка» моя ей приятна.
— Ты же устала!
И как только громко сказал я, в будке под хлевом проснулась на чужой голос собака. Отозвалась истошным захлебным лаем.
Галка спрыгнула с лестницы и устремилась к будке: она боялась, что лай разбудит домашних и те выйдут во двор. Я пошел следом.
— Шарик, Шарик! Успокойся! Ляг иди… — уговаривала она рвущегося ко мне пса, ярость которого была непонятной: ничего худого я Галке не причинял.
Шарик же лаял.
— Спрячься от него, — посоветовала Галка, когда я приблизился к будке, чтобы как-то попробовать подружиться с Шариком.
Я отошел за угол дома на прежнее место. Уняв наконец пса, Галка вернулась. Я опять посадил ее на перекладину и взялся тереть сквозь варежки
