Константин Каин
Рыцари Эволюции
Глава 1
«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд».
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей.
На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.
— … и снова Громовой Раш проверяет защиту молодого Виттэ на прочность! — захлёбывался невидимый комментатор. — Напомню, дамы и господа: победитель сегодняшней сетки получит право на показательный бой перед самим Советом развития! Станет маяком, на который будет равняться весь обитаемый мир!
Маяк — красивое слово, которым взрослые называли то, что детдомовцам не светило никогда, и Сэт только усмехнулся в темноту, когда комментатор его произнёс. Поговаривали, правда, и другое, будто на иные турниры Высшие смотрят сами, выбирая из тысяч на трибунах кого-то одного, кому суждено, но в эти россказни Сэт верил не больше, чем в добрых фей из вечерних сказок для малышни.
Силовик занёс кулак — медленно, картинно. За миг до удара вокруг кисти вспыхнул багровый росчерк способности, так что Сэт ещё до всего произошедшего одними губами выдохнул в темноту «Не туда».
Скоростника на месте уже не было. Росчерк выдал замах раньше, чем кулак пошёл вперёд, противник прочитал движение на ход раньше самого движения. А дальше смазанный рывок, и Рыцарь Силы рухнул лицом в песок под вой толпы.
Сэт откинулся в старом кресле, продавленная спинка скрипнула под лопатками, и сердце колотилось так, будто это он сам только что валялся на песке под улюлюканье трибун. Чужие бои он смотрел иначе, чем все, — толпу завораживал блеск, вспышки способностей, эффектные связки, а Сэт за три года ночей перед экраном приучился выискивать в этом блеске прорехи и неплохо наловчился в этом занятии. Он видел, как лишний красивый замах съедает у бойца ту самую долю секунды, как приём с предупреждающим росчерком читается на ход вперёд. Везением трибуны называли обыкновенно чужую ошибку. Тот же Раш дерётся загляденье, а в полуфинале сольёт. Слабым его не назовёшь, ничуть, просто слишком уж любит, когда им восхищаются, а на арене это роскошь, которую себе позволять нельзя.
Он знал об этих боях всё: имена и кланы, кто чей вассал, кто кому проиграл три сезона назад. Эта арена была единственным окном, через которое в его жизнь заглядывал большой мир — тот, где люди не считали саны до получки и не засыпали под чужой храп в общей спальне на двадцать коек. За стеклом проекции всё было ярким и важным; по эту сторону не случалось ничего и никогда.
А ждал он, по правде, совсем другого — Кэйна Безмолвного, за последние годы единственного Рыцаря Пути Боли, кто дотянул до большой арены, одного такого на тысячу, если не реже. Боль зрелищ не даёт, Боль умеет ровно одно — не падать. Кэйн и дрался так, словно чужие кулаки его попросту не касались, словно он с этой болью давным-давно о чём-то сговорился за спиной у всех остальных. Сэт пересматривал его записи до рези в глазах, и приёмы тут были ни при чём. Ему нужно было увидеть то спокойствие, которое излучал Кэйн, увидеть собственными глазами, что и со дна, с проклятого, как его все называли за глаза, Пути всё-таки выбираются наверх — хоть кто-то, хоть иногда.
Временами Сэт улетал в мечты, думал, что и про него когда-нибудь скажут: вот, смотрите, послушник Боли, который поднялся с самых низов. Когда-нибудь и он будет примером для простых мальчишек. Но всегда одёргивал себя, опуская на землю. Про таких, как он, никогда не говорят… Их просто не замечают, до самого конца, пока они тихо не исчезнут. И всё же это было выше его сил — запретить себе мечтать: мысли сами возвращались, упрямые и непрошеные.
Комната была практически безлюдной и бедной, как всё в приюте. Десяток кресел, гудящий старенький проектор, от которого по полу тянуло тёплой пылью, забытый кем-то плед, который по недосмотру не убрали матроны, — вот и всё убранство общей комнаты. На соседнем ряду свернулся калачиком Мика, мальчуган лет восьми, единственный, кто иногда подсаживался к Сэту во время трансляций и, с детской наивностью в глазах, спрашивал, кто победит. Сэт всегда отвечал верно. А Мика каждый раз от восторга распахивал глаза и смотрел на него так, будто видел волшебство, а не итог трёх лет одержимого увлечения рыцарскими боями.
— Спи, — не оборачиваясь, тихо сказал Сэт, прикрыв пледом продрогшего мальчишку. В ответ тот что-то промычал и зарылся глубже в кресло, укутываясь потёртым пледом.
Боль пришла к Сэту раньше Путей и кю, раньше, чем он вообще узнал слово «эволюция». В детдоме наука простая — у кого кулак тяжелее, тот и прав, — и этой науке Сэта учили исправно, за молчание, за чужую пайку, а чаще от скуки, потому что бить тихоню было не страшно, ведь никто из старших не узнает. Плакал он недолго, с год, может, полтора, а потом плакать стало незачем, да и нечем, тело будто затянуло мутным стеклом, удары доставали до кожи, до костей, а его самого, того, что сидел где-то там, за стеклом, уже не доставали. Никакой храбрости тут и близко не было, он первый посмеялся бы над таким словом. Просто сломалось что-то нужное, и сломанное вышло удобной надстройкой.
Позже, на первом же занятии Пути, наставник посмотрел на него странно и обронил:
— Тебе не придётся учиться главному. Ты уже умеешь не отворачиваться.
Сэт так и не понял тогда, хорошо это или плохо, не понимал и теперь.
Рыцари эволюции — так звали тех, кто доходил до арены; за три года ночей у проектора Сэт выучил эту азбуку до дыр. Живые маяки, доказательство того, что человек ещё способен идти вперёд. Пять Путей вели к ним: Сила, Стремительность, Разум, Помощь
