Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко
— Ваше превосходительство.
По званию. На позиции — «Лавр Георгиевич», в окопе — без обращения, по делу. «Ваше превосходительство» — как на смотре. Как при чужих. Как будто между ними встал устав — тонкий, бумажный, и Громов за него спрятался, потому что за уставом можно не быть человеком, а быть фельдфебелем, а фельдфебели не умирают и не встают.
Корнилов посмотрел на него. Громов смотрел вперёд.
— Докладываю. — Голос ровный, рапортный, тот, которым докладывают потери после ночной. — Личный состав: десять. Потери: ноль. Боеприпасы: ноль. Штыков: один. Наганов: один, пустой. — Помолчал. Кадык дёрнулся. — Состояние личного состава...
Пауза. Длинная — три шага, четыре. Снег хрустел. Штык покачивался в руке.
— ...не установлено.
Рапортный голос треснул на этих словах — коротко, на секунду, как стекло, по которому провели ногтем. Потом — снова ровный. Профессиональный. Громовский.
— Направление движения?
Корнилов смотрел вперёд. Поле. Снег. Серое.
— Вперёд.
Громов кивнул. Как будто другого ответа не ждал. Как будто и не спрашивал — подтверждал.
Через версту — или две, расстояния на поле обманывали, без ориентиров всё казалось ближе, чем было, — Федотов, сзади, негромко:
— Дым.
Корнилов поднял голову. На горизонте, чуть правее курса, — полоска. Тонкая, вертикальная, тёмная на низком небе. Не туман — туман стелется, это поднималось. Не облако — облака не растут из земли. Дым. Живой, ровный, из трубы или костра. Поднимался прямо — ветра не было — и рассеивался наверху, расходился, таял.
Корнилов остановился. Смотрел. Дым — значит огонь. Огонь — значит люди. Люди — значит стены, и тепло, и что-то, что держится.
Дым видно издалека. Не только им.
Разведчик считал. Открытое поле — верста, может полторы. Ни складки, ни куста, ни канавы. Наган пустой. Штык один на десятерых. Если там не люди — уходить некуда, ляжут на чистом снегу, как мишени на учениях.
Дым ровный. Не пожар — из трубы или костра. Столб тонкий, вертикальный — топят давно, ровно. Те — не жгут костров. Не топят печей. Не варят кашу. Костёр — значит люди. Живые.
За спиной — лес. Вариантов нет.
Десять человек стояли и смотрели на дым. Корнилов не видел их лица — стоял спиной, — но знал: смотрят. Все.
— К дыму, — сказал. Скорректировал направление — чуть правее, на полоску.
Шли. Быстрее, чем до дыма, — ненамного, на полшага, но ноги несли иначе, и снег хрустел иначе, и тишина изменилась: в ней появилось направление.
Дым приближался. За ним — крыши. Низкие, длинные, барачного типа. Забор — не забор: проволока на столбах, покосившихся, вросших в снег. Вышка — пустая, без часового, скелет из брёвен и досок, и доски побелели от мороза. Лагерь. Военнопленных, пересыльный, один из тех, что стояли по обе стороны фронта, пока был фронт. Проволока — та самая, за которой одни сидели, а другие стояли с винтовкой. Вчера. Или месяц назад. Или в другой жизни.
А у ворот — люди.
Их заметили первыми.
Из-за крайнего барака — двое. Шинели разные: одна русская, длинная, серо-зелёная; другая — короче, с другим воротником, немецкая. Оба с винтовками. Встали, посмотрели. Один поднял руку — не приветствие, команда: стой, кто идёт. По-русски. С акцентом.
Корнилов остановился. Поднял обе ладони — открытые, пустые. Наган в кобуре. Громов — штык в руке, лезвием вниз, но не бросил. Не бросает оружие — даже перед своими.
— Русские! — крикнул Корнилов. Голос — сиплый, севший, и он не сразу узнал свой голос. — Двадцать пятый корпус. Разведка.
Двое переглянулись. Тот, в немецкой шинели, сказал что-то другому — коротко, негромко, не по-русски. Второй кивнул, махнул: подходите.
Подошли. У ворот — проволока, вросшая в снег, столбы с оборванными нитками. Ворота — створки, дощатые, одна на петлях, другая привалена к столбу. За воротами — двор: утоптанный снег, бараки по сторонам, в центре — костёр. Настоящий, живой: дрова, пламя, искры. Дым тот самый, который видели с поля.
У костра — люди. Двадцать, тридцать. Корнилов считал шинели — привычка, как считал потери, как считал патроны. Австрийские — длинные, до пят, другой покрой, другие пуговицы: большинство. Русские — серо-зелёные, без погон: пленные. Польские — мятые, синеватые. Две-три коротких, feldgrau — немецкие, прикомандированные. Сидели вперемешку — не по нациям, не по сторонам, как попало, плечом к плечу. Не только военные. У стены барака — женщина в платке, ребёнок на коленях, укрытый чьей-то шинелью. Старик в гражданском тулупе грел руки у огня. Девочка лет десяти, закутанная в австрийскую шинель до пят, сидела прижавшись к поляку с перевязанной рукой.
Первый, кто поднял голову, — старик в русской шинели без погон. Пленный. Котелок в руках, каша, пар. Посмотрел — руки остановились. Котелок замер на полпути ко рту.
Потом — второй. Третий. Как расходится круг по воде: один увидел, повернулся, следующий посмотрел туда же. Через полминуты — все. Тридцать человек смотрели на десять в воротах.
Тишина — не лесная, от которой хочется закрыть уши. Человеческая. Тишина людей, которые пытаются поверить в то, что видят.
Старик встал. Котелок выпал — каша в снег. Не заметил. Шагнул. Ещё шаг. Губы тряслись, подбородок ходил, глаза мокрые. Подошёл на три шага.
— Откуда? — Голос сорвался на первом слоге. Одно слово — и в нём было два месяца за проволокой, два месяца без единой вести, два месяца, в которые весь мир мог быть мёртвым. — Откуда вы? Живые есть?
— Живые, — Корнилов сказал. — Фронт держится.
Старик сел в снег. Не на чурбан — где стоял. Закрыл лицо руками. Плечи ходили. Звука не было.
У костра австриец — молодой, светловолосый — встал. Рука дёрнулась к винтовке у чурбана. Привычка: чужая шинель — стреляй. Остановилась. Посмотрел на кровь — на шинелях, на руках, на лицах. Опустил руку. Медленно, как отпускают курок.
Корнилов смотрел на австрийца, который не поднял винтовку. Его фронт, его участок — четыре месяца в таких шинелях стрелял. Их мёртвые вставали. Их двойники улыбались. А этот — живой, с простуженным носом — смотрел, как солдат на подкрепление.
Потом — шум. Все сразу: голоса, шаги, кто-то крикнул по-польски, кто-то по-немецки. К воротам шли со всех сторон — из бараков, от дальнего конца двора, из-за
