Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко
— Не всё понимаю, герр генерал, — Брандт сказал. — Но одно видел. Где люди на людей — оно приходит быстрее. Через трещину. А где вместе... — показал на двор, на костёр, на русского, передававшего котелок австрийцу. — Стоит. Без попа. Без Bibel. Просто — вместе.
Корнилов молчал. Бреслау — пал. Дрезден — стоит. Лагерь — два месяца. Его участок — четыре. Закономерность — одна.
Почему — потом. Сначала карту.
— Священник? — спросил. — Мулла? Кто-нибудь?
Брандт помотал головой. Нет священника. Нет муллы. Нет иконы, нет библии, нет ничего. Поляк крестится перед едой. Один из русских читает «Отче наш» на ночь — громко, чтобы слышали. Баварец — лютеранин, молится молча. Всё.
— И держитесь? — Корнилов спросил. Тихо.
— Держимся, — Брандт сказал. Просто, без гордости. Факт. — Два месяца. Они приходят. Каждую ночь. Мы стреляем. Они уходят. Не всегда. Иногда — не уходят. Тогда... — он поискал слово, не нашёл, показал руками: рукопашная. — Тогда — близко. Но держимся. — Помолчал. — Ещё одно, герр генерал. Внутри... leichter. Легче. Чем больше людей рядом — легче. Когда ходили за дровами, двое-трое, — показал: давит, тяжело, голова. — Все вместе — легче. Рядом с лагерем — легче. Дальше — хуже.
Два месяца. Без священника, без иконы, без намоленного креста. Тридцать человек — из которых половина вчера была врагами — за забором из собственной тюремной проволоки. И держатся.
— Покажите периметр, — Корнилов сказал.
Пошли вдоль проволоки. Брандт — рядом, показывал: здесь пост, здесь запас дров, здесь — щель, через которую лезли, заделали жестью от крыши. На западной стороне остановился. Показал на горизонт — ровный, пустой, ничего.
— Stadt, — сказал. — Город. Там. Сначала — оттуда. Теперь — отовсюду.
Западные столбы — гуще, проволока в два ряда, у основания — рогатки из лагерных коек. Первый удар держали здесь. Корнилов смотрел, кивал. Но смотрел — не на посты. На воздух. На снег. На пространство между столбами.
Давление — то, которое в лесу стояло стеной, на поле — ровным фоном, — здесь было тоньше. Не ушло. Стояло за проволокой, за линией столбов, — но внутри было тоньше, как бывало тоньше рядом с Василием, рядом с иконой, рядом с муллой на коврике. Эти — два месяца без священника, без иконы, без муллы. Забор из проволоки, тридцать человек, которые решили не разбегаться, и два слова на общий лексикон.
Дрезден — стоял. Лагерь — стоит. Давление тоньше там, где люди держатся. Не молитва, не иконы — люди. Каждая такая точка — якорь. Чем больше якорей, тем тоньше.
Корнилов тронул крест через гимнастёрку. Ожог — горячий. Но не жгучий, не тот, от которого перехватывало в лесу. Горячий, как ладонь на лбу больного. Терпимо.
Записал бы, если бы была тетрадка. Нет тетрадки. Запомнил.
Вернулись к костру. Русские, австрийцы, поляки, пара немцев — сидели вперемешку. Русский передавал котелок австрийцу, тот — поляку. У дальнего барака поляк перевязывал руку австрийцу — бинт грязный, чужой, — тот морщился, поляк говорил что-то по-польски, тот не понимал, — оба смеялись, тихо, хрипло, простуженно. От этого смеха у костра стало теплее — не физически. Иначе.
Его люди — десять, в залитых кровью шинелях — стояли у края двора. Не садились. Не подходили к костру. Стояли, и в глазах у каждого было одно и то же: живые. Здесь — живые. Едят кашу. Смеются.
Василий смотрел на того безусого русского, который читал «Отче наш» по вечерам. Смотрел и молчал. Губы — не двигались. Но руки, которые висели вдоль тела с леса, — поднялись, медленно, и пальцы сложились: щепоть. Крест. Лоб, живот, плечо, плечо. Первое движение с того момента, когда сказал «простите».
Крестился — тихо, медленно, и Корнилов не знал, кому: Богу, людям у костра, себе. Может — проверял. Может — двойники не крестятся. Может — просто не мог иначе.
Лагерь устраивался на ночь — тихо, слаженно, без лишних движений. Люди, которые делают это два месяца подряд. Посты сменились. Дрова подложили. Кто-то повесил котелок на перекладину — второй ужин, жидкий, из того, что осталось. Брандт распределил его людей по баракам, молча, жестами: ты сюда, ты туда. Дальний барак, пустой, нары и солома. Громов отвёл, вернулся.
Девочка в австрийской шинели засыпала у костра, прижавшись к поляку, — голова клонилась, поляк придерживал рукой. Кто-то пел, негромко, по-польски. Колыбельная или молитва — Корнилов не разбирал.
Корнилов стоял у западных столбов и смотрел на поле.
Снег, небо, давление между ними — ровное, тяжёлое, от которого подташнивало, если стоять долго. На горизонте, за полем, за городом — свечение. Зеленоватое, тусклое, то самое. В лесу видел ближе — голова гудела, из носа шла кровь. Отсюда — тише, дальше, но никуда не делось. Мерцало на краю зрения. Впервые увидел с бруствера — когда второй батальон пропал. Восемьсот человек, пустые окопы, шинели на нарах. А на горизонте — это.
Где-то за горизонтом — город. Где-то за лесом — свои. Между тем и этим — он, пустой наган, один штык на десятерых.
Ожог пульсировал под гимнастёркой. Каждый удар сердца — по клейму. Голова не помнила — обрывалось на штыке в грудь твари, на лицах, на вспышке. Потом — холод, темнота, ничего. Потом — обратно: ожог, воздух в лёгких как первый вдох, кровь на снегу.
Стоял. Смотрел на поле. Видел карту.
Туркестан. Двадцать лет назад — Кашгарский перевал, застава Иркештам. Глинобитная стена в рост человека, двадцать казаков, колодец во дворе. Вокруг — Каракумы до горизонта. Ни окопов, ни траншей — линию в пустыне не удержишь, песок засыпает быстрее, чем роешь. Держали заставу. Тридцать вёрст до следующей — Ош, гарнизон побольше, стены покрепче. Между ними — ничего: песок, ветер, жара. Но Иркештам стоял, Ош стоял — и тридцать вёрст между ними были проходимы. Караваны шли. Дозоры ходили. Пустыня сжималась до полосы между двумя огнями.
Двадцать шесть лет, ротмистр, стоял на стене Иркештама, щурился на песок и думал: поставить ещё одну заставу — на полпути, у сухого русла, — тридцать вёрст станут пятнадцать. Потом ещё одну. Пустыня сожмётся. Ещё. Сеть.
Двадцать лет. Другая пустыня. Тот же принцип.
Лагерь — якорь. За ужином расспрашивал беженцев, пленных, Брандта — и точки нашлись. Деревни, церкви, кладбища, перекрёстки
