Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко
Молодой поляк — рукав оторван, рука в тряпке — подошёл к Калмыкову. Сказал что-то по-польски. Калмыков не понял. Поляк повторил, медленно, по-русски:
— Город... есть? Варшава?
Калмыков посмотрел на Корнилова. Корнилов не ответил — не знал. Калмыков пожал плечами. Честно.
Поляк кивнул. «Не знаю» было ответом живого человека. Живых они не видели с октября.
Русский у костра — в гимнастёрке без ремня, худой, скулы обтянуты — поднялся, взял котелок. Подошёл к Громову. Протянул.
— Есть будете?
Еда — первое. Всегда первое. Громов взял. Передал Федотову. Тот обхватил котелок обеими руками — теми, что щупали живот в лесу, — поднёс к лицу. Пар, горячее, крупяное. Пил, не ел — большими глотками, каша стекала по подбородку. По скулам — мокрые полосы. Не вытирал.
Принесли ещё. Молча, без спросу — котелки из рук в руки, кто-то сунул хлеб, кто-то — кружку с кипятком, жестяную, без ручки. Корнилов взял, пальцы заныли от горячего. Пил. Вода — простая, с привкусом жести. После леса — лучшее, что пил в жизни.
— Москва стоит? — спросил русский. Тот, что дал котелок.
— Стоит, — Корнилов сказал. Насколько знал.
— А Берлин? — Негромко, от костра. Немец — молодой, с обмороженными пальцами. Месяц назад стрелял бы. Немец — в Корнилова. Сейчас стоял и спрашивал про свой город тем же голосом, каким русский спросил про Москву.
— Не знаю, — Корнилов сказал.
Немец кивнул. Сел обратно к костру, обхватил колени. Не спрашивал больше.
Немец — тот, в короткой шинели, первый из встретивших — подошёл. Молодой, может двадцать пять, может тридцать, лицо узкое, нос длинный, щетина рыжеватая. Козырнул — рефлекс, не подобострастие. Рука к виску, коротко, по-немецки.
— Leutnant Brandt, — сказал. Потом, по-русски, медленно, подбирая слова: — Лейтенант Брандт. Был... лагерь охраны. Тут. До... — показал рукой на запад, на небо, на всё.
Немец. Не австриец — шинель другая, выговор другой. Немец при австрийском лагере. Прикомандированный, связной — на Юго-Западном таких было по два-три на батальон.
— Генерал-лейтенант Корнилов, — ответил Корнилов. Тихо. По привычке, автоматически — как представляешься в штабе, как здороваешься с полковниками. Нелепо. Генерал-лейтенант, в шинели, залитой чужой кровью, с пустым наганом, на дворе бывшего лагеря для военнопленных. Нелепо — но Брандт выпрямился, и плечи его подтянулись, и что-то в лице сдвинулось.
— Герр генерал. — Голос изменился. Не подобострастие — узнавание. Старший по званию. Есть к кому обратиться. Есть кому доложить.
— Докладывайте, — Корнилов сказал. Слово — привычное, штабное, из другой жизни. Но Брандт за него схватился, как Калмыков за винтовку: потому что порядок — это опора, а опоры не было с октября.
Брандт докладывал. По-русски, медленно, путая падежи, вставляя немецкие слова, когда русских не хватало.
Лагерь. Пересыльный, для военнопленных — русских, поляков, двоих украинцев. Охрана — рота, австрийцы, тридцать человек. Когда небо стало серым, когда из-за леса полезло, — охрана и пленные оказались по одну сторону. В первую ночь потеряли забор, вышку и шестерых. Во вторую — ещё троих. К утру третьего дня старший из охраны — обер-фельдфебель, пожилой, баварец — подошёл к старшему из пленных, русскому прапорщику из Самары. Сказал одно слово. Без переводчика, жестами. «Zusammen.» Вместе.
Прапорщик посмотрел на баварца. Баварец — на прапорщика. За спиной баварца — охрана, с винтовками, те, что вчера стояли на вышках. За спиной прапорщика — русские, в рваных шинелях, те, что вчера сидели за проволокой. Между ними — забор, которого больше не было.
Прапорщик протянул руку. Баварец пожал.
С того дня — вместе. Проволоку растянули по периметру — ту самую, лагерную, от которой у пленных шрамы на руках. Поставили посты — смешанные: русский и австриец, поляк и немец. Три языка на посту, два слова на общий лексикон: «тихо» и «огонь». Хватило.
Потом пришли из деревень. Женщины, дети, старики — кто добрался. Проволока и солдаты — лучше, чем ничего. Пустили.
Корнилов слушал. Лицо — каменное, генеральское.
— А на вашей стороне? — спросил. — За фронтом — что?
Брандт замолчал. Рука — та, которой козырнул так чётко — дёрнулась, пальцы сжались. Не сразу ответил. Смотрел на огонь.
— Плохо, — сказал. Одно слово, без акцента.
Потом — медленно, подбирая, останавливаясь, начиная заново.
Кёльн. Вода в Рейне стала... — поискал слово. — Singen. Петь. Люди слушали. Потом — умирали. Без ран. Падали.
Под Лейпцигом что-то шло через поля. Большое. — Показал рукой вверх, выше барака, выше вышки. — Земля тряслась.
Мюнхен — мёртвые с кладбищ. Тысячи. Армия стреляла два дня. Это слышал — от солдат, которые дошли.
Нюрнберг — видел сам. Небо легло на город. Не упало — легло, медленно, как крышка. Дома стояли, люди стояли, но сверху — ничего. — Брандт показал ладонью: вот так, низко, давит. — Кто выбежал — те живы. Кто остался...
Брандт говорил обрывками. Город за городом. Что-то видел сам, что-то — от беженцев, что-то — слухи.
Корнилов слушал. Кружка в руках — жестяная, остывала. Не перебивал.
Бреслау. Большой город, немцы, поляки, евреи, все по соседству. Когда началось, когда полезло, — немцы сказали: поляки виноваты. Привели. Накликали. Поляки — то же, на немцев.
— Одна неделя, — Брандт сказал. Пальцы разжались, сжались. — Погром. Немцы на поляков. Поляки на немцев. Все — на евреев. Durch die Straßen... — не нашёл русского, показал рукой: по улицам. — С топорами.
Щетина на скулах двигалась — сжимал челюсть.
— Одна ночь после. Город — nein. Нет. Где люди на людей... — показал руками: разлом. — Быстрее. Через... — поискал слово. — Riss. Трещина.
Огонь трещал. Искры — вверх, в небо.
— Дрезден, — Брандт сказал тише. — Бургомистр запер ворота. Всех внутри. Католики, лютеране, евреи. Рабочие, хозяева. Zusammen. Когда я уехал — стоял.
Гамбург — молчал. Порт, корабли, полмиллиона людей. Ни слова. Ни беженца.
Помолчал. Потёр лоб.
— Маленький город рядом. Хайлигенштадт. Католики, протестанты. Старая... Streit...
— Ссора, — подсказал русский у костра. Молодой, безусый, с обмороженными пальцами.
— Старая ссора, — Брандт кивнул. — Пастор сказал: католики накликали. Священник: протестанты ослабили. — Развёл руками. — Раскололись. Половина мертвы, раньше чем оно пришло. Своими руками.
У костра кто-то кашлянул. Старик — тот, что сел в снег — уже сидел
