Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко
Николай тронул усы. Перчатка — кожаная, тёплая — скользнула по щетине.
Синагога — за поворотом. Была синагога. Стены стояли, крыша стояла, звезда на фронтоне — стояла. Окна — выбиты, все, до одного, и из оконных проёмов тянуло сквозняком, и ветер шевелил что-то внутри, в темноте, — то ли занавеску, то ли бумагу. Двери не было — проём, темнота, запах мокрого дерева и чего-то горелого, слабый, старый. На ступенях — снег, нанесённый ветром через проём, и на снегу — страницы, мокрые, затоптанные, с буквами, которых Николай не знал, — чужой алфавит, чужая молитва, чужой Бог. Или не чужой? Или один и тот же? Распутин сказал бы — тот же. Феофан — нет.
Автомобиль шёл ровно. Кегресс не оборачивался. Мордвинов молчал — молчал уже давно, с первой деревни, и молчание его было не обычным мордвиновским, деликатным, привычным, а другим: плотным, неподвижным, как у человека, который хочет закрыть глаза и не может себе позволить.
Николай закурил. Папироса — первая за утро, руки в перчатках, спичка с третьей попытки. Затянулся. Дым пошёл к потолку автомобиля, к кожаной обивке, и от дыма стало — не легче, но привычнее. Как в кабинете. Как за столом с бумагами.
Дорога на Белыничи свернула с тракта вправо, на просёлок. Колея — узкая, снег по бокам выше колёс, автомобиль качнуло. Кегресс сбавил ход. Деревья сомкнулись над дорогой — берёзы, голые, чёрные стволы в инее, и между стволами — тишина, от которой заложило уши.
Николай докурил. Затушил о край жаровни. Закурил вторую. Просёлок сужался, ветки скребли по крыше, и впереди, за последними берёзами, открывалось поле — плоское, белое, пустое.
— Государь, — Мордвинов сказал. Тихо, ровно, глядя вперёд, на поле. — Может, не надо.
Помолчал. И добавил — тише, почти себе:
— Рапорт есть. Можно прочитать.
Николай посмотрел на него. Мордвинов не повернулся — смотрел вперёд, на дорогу, на берёзы, на снег, и лицо у него было бледное, обычное, мордвиновское, и скулы не двигались, но руки, которые с утра лежали в карманах, теперь лежали на коленях, и пальцы были стиснуты так, что побелели костяшки.
Мордвинов ходил по дышащему мосту под Болградом — без приказа, в штабных ботинках, по настилу, который дышал под ногами. Не из тех, кто боится ехать.
Может — не за себя.
— Надо, Анатолий Александрович.
Тишина. Долгая, на три версты. Мордвинов кивнул — не сразу, медленно, как человек, который знал ответ до того, как спросил.
Просёлок кончился. Автомобиль вышел из берёзовой рощи на открытое место — поле, плоское, белое, без единого следа. На горизонте — крыши. Колокольня — кривая, накренённая, будто кто-то толкнул и она не упала, а замерла на полпути.
Белыничи.
Кегресс остановил у околицы.
Не сам — дорога кончилась. Колея, которая шла от тракта через поле, обрывалась у первых домов, засыпанная снегом, нетронутая, без единого следа. Ни санного, ни пешего. Месяц — никто не входил и не выходил. Кегресс заглушил мотор, и тишина навалилась сразу, плотная, ватная, — ни ветра, ни птицы, ни собачьего лая. Январское поле вокруг лежало белое, ровное, и деревья на краю стояли неподвижно, и дым не шёл ни из одной трубы.
Николай вышел первым. Снег хрустнул под сапогом — громко, как выстрел в пустой комнате. Морозный воздух ударил в лицо, и с ним — запах. Не зимний, не дровяной, не навозный, какой бывает в деревнях. Земляной. Подвальный. Тот, который Николай знал по Румынскому, по мосту, по ночам в Ставке, когда просыпался и не хотел зажигать лампу. Здесь он стоял открыто, густо, не прятался за стенами и не просачивался по ночам, а просто был — как стоит воздух над болотом.
Мордвинов вышел следом. Побледнел — сразу, на первом вдохе, и рука нашла воротник шинели и подтянула к подбородку, и глаза сузились. Кегресс остался в автомобиле. Сидел за рулём, не шевелился, смотрел вперёд, на городок, и руки на руле побелели.
— Идёмте, — Николай сказал. Не обернулся.
Пошли по улице. Снег по колено — нечищеный, сугробы по пояс у стен. Дома стояли — не все. Второй справа — провал: стены ушли внутрь, крыша лежала на земле, как шляпа, которую сняли и положили. Не развалины — сложенный дом, аккуратно, без насилия. Снег засыпал провал, но контуры были ясные: здесь была стена, здесь — окно, здесь — порог, который кто-то переступал каждый день. Ещё один провал — через три дома. Ещё — дальше. Между провалами — целые дома, закрытые, заколоченные, с тёмными окнами. Ставни на одном не были заколочены — открыты, и за стеклом стояла темнота, и занавеска висела — белая, кружевная, — и не шевелилась.
Крест под мундиром стал холоднее. Не прохладный — холодный, как монета, забытая на подоконнике в мороз. Николай не тронул его. Шёл.
Площадь. Колодец — в центре, с ведром на цепи, и цепь обледенела, и ведро стояло на срубе, полное снега. Хоругвь лежала на земле, у колодца, — ткань вмёрзла в лёд, затоптана, и золото проступало из-под грязного снега, и лик Богородицы смотрел в серое небо открытыми глазами. Рядом — иконка, маленькая, тёмная, ликом вниз.
Николай остановился.
Над площадью висели люди.
Не сразу поднял глаза. Шёл и смотрел под ноги — на снег, на провалы, на ступени, — и глаза были внизу, и что-то заставило поднять, не звук, не движение, а тень на снегу, которой неоткуда было взяться, потому что солнца не было, и тень лежала длинная, неподвижная, и Николай посмотрел вверх.
Ноги остановились раньше, чем голова поняла. Перчатка нашла грудь — нашла крест через шинель, через мундир — и сжала, и металл жёг холодом сквозь перчатку, и пальцы не разжались. Стоял. Дышал. Пар изо рта шёл вверх, к ним, и растворялся.
В рапорте было: «двенадцать тел, предположительно — жители, висят в воздухе без видимой опоры, на высоте полутора-двух саженей». Двенадцать тел. Тел. Слово, которое умещается в строку рапорта, между «предположительно» и «висят», слово, которое можно прочитать за столом, закурить, отложить. Тел.
Не тела. Люди.
Двенадцать — считал, потому что считать было привычнее, чем смотреть, дневниковая привычка: факт, цифра, запись, перо на бумагу, промокнуть, закрыть. Двенадцать. Над площадью, над провалами,
